Демон моего сердца

Молодая наёмница по имени Валенсия иногда писала ему. Это было невероятно странно, и Эшран проигнорировал первые несколько писем, не желая участвовать в чём-то похожем на то, что было раньше. Но она была настойчива и продолжала писать, пока однажды ночью, скучая в одиночестве в своей комнате, пока Робер был на дежурстве, а он нет, раздражённый бездельем и необходимостью думать, он не ответил ей. Письмо было коротким и грубым, и он ясно дал понять, что больше не хочет получать от неё посланий. По крайней мере, так оно начиналось. Второй абзац был уже скорее гневным. Эшран понял, что разглагольствует, обвиняя её и её грёбаных товарищей в том, что они не пришли раньше, в том, что они ему не поверили, в том, что они предпочли спасать кровожадных, коварных магов. Его рука дрожала, перо громко царапало бумагу, и к тому времени, как он закончил, он уже вспотел и тяжело дышал. Решение отправить письмо заставило его на мгновение задуматься. Он сказал себе, что ему всё равно, обидится ли она или больше никогда ему не напишет. Он ведь на это и надеялся, не так ли? Ему никто не был нужен, он не хотел, чтобы кто-то заботился о нём или отвлекал его. Эшран отправил письмо, и он думал, что на этом всё закончится, но Валенсия ответила на следующей неделе. Она не упоминала о его желчи и язвительности, а просто рассказывала о своей жизни и о том, что происходило в эти дни. Эшран нахмурился, читая письмо и пытаясь придумать, что ещё он мог бы сказать, чтобы обескуражить её, насколько глубже ему придётся заглянуть в себя, чтобы найти слова, которые заставят её наконец понять. Он собирался ответить ей и недвусмысленно сказать, чтобы она отвалила. То, что в итоге появилось на бумаге, больше походило на ворчливый, неохотный рассказ о его повседневной жизни. В конце концов, она сама попросила об этом, а Эшрану часто нечем было занять свободное время. Он боялся свободного времени. Бывали дни, когда он приставлял кинжал к своему запястью, дни, когда он не думал ни о чём, кроме яда и смерти. Вместо того чтобы резко вонзить лезвие, он брал перо, обмакивал его в старый, выцветший пергамент и обращался к Джаверу. Он писал всё, что мог вынести, а затем добавлял причину, которую припас напоследок. Он говорил себе, что если ему удастся заполнить все поля, то этого будет достаточно. Достаточно причин, чтобы умереть. Он написал Джаверу, а затем облачился в доспех. Эшран всегда вызывался патрулировать Нижний Город в ночную смену — самую неспокойную часть города в самое неспокойное время. Так он мог приблизиться к открытым и ждущим объятиям смерти, не причиняя себе вреда собственными руками. Но смерть не обращала на него внимания, не интересовалась им. Мастерство помогало ему выживать, инстинкт направлял его на верный путь и уберегал от опасностей, которые были слишком близки. Он двигался вперёд, сам того не желая. Шли годы. Время тянулось медленно, и Эшран перестал следить за тем, сколько ему лет. Он был несчастен и часто чувствовал себя мёртвым внутри, но он был Стражем, и чертовски хорошим Стражем. Он спасал жизни и менял мир к лучшему. Иногда, когда он писал Валенсии, он рассказывал ей о спасённых им жизнях. О семье, которая была бы мертва, если бы он не вмешался. Это не было хвастовством или гордыней. Может быть, он просто хотел показать ей, что он всё ещё человек, всё ещё жив, несмотря на то, что он чувствовал в груди. Валенсия не страдала сентиментальностью, и ему это нравилось. Ему нравился её прагматизм и безжалостность, по крайней мере, на словах. Когда он писал ей о спасении жизней, она всегда отвечала похожей историей. О том, что она сделала за последнее время, о чём-то хорошем. О чём-то, что показало бы, что спасение жизней — это не что-то исклюительное и экстраордирнарное, а нечто обыденное и ожидаемое для тех, кто считает себя порядочным человеком. Это могло быть воспринято как оскорбление. Он мог бы обидеться на неё за это, но Эшран считал, что знает её достаточно хорошо, чтобы понять, что за этим стоит. В Гавани не было принято вести себя порядочно. Валенсия не хвалила его за это, а лишь заверяла, что весь остальной мир — включая её саму — поступает также. Эшран задавался вопросом, были ли они друзьями. Он сомневался в этом, учитывая их формальное и порой грубое отношение друг к другу. В любом случае он не хотел заводить друзей, по крайней мере так он себе говорил, часто вслух, хоть и без особого успеха. Поэтому неудивительно, что он создал нечто похожее на дружбу с эльфом по имени Дайлар, одним из многочисленных соратников Ястреба. Эльф ненавидел магов почти так же сильно, как Эшран. И Ястреб — чёртов Ястреб, лживый отступник, кусок дерьма, проклятие Гавани — однажды пошутил, что Эшран с Дайларом должны быть лучшими друзьями. Эшран тогда нахмурился, как и всегда, он был вспыльчивым и нелюдимым Стражем, а Дайлар фыркнул и сухо, колко рассмеялся, и это оказалось необычным, странным совпадением, когда они оба оказались в одной и той же таверне в один и тот же вечер. Эшран был насторожён. Дайлар был реальным человеком, живым существом, со своими ожиданиями и сложными потребностями, в отличии от Валенсии, которая была только буквами на бумаге, далёким призраком, оставлявшим ему ощущение безопасности и контроля. — Ты ведь ненавидишь магов, верно? — сказал Дайлар, угощая Эшрана выпивкой, к которой рыцарь-капитан не притронулся бы иначе. Эшран никогда не пил в тавернах, никогда не пил ничего, кроме того, что сам добыл из нетронутого источника. Это было хорошее место для сбора информации, достаточно приятное для того, чтобы отвлечься, а возможность подраться позже вечером стоила того, чтобы потерпеть жажду. — Да, — осторожно ответил Эшран. Из-за шума вокруг их разговор был плохо слышен. — Да, так и есть. Дайлар кивнул, и Эшран подумал, что на этом всё. Но потом Дайлар заговорил о другом. О том, что не имело никакого отношения к магам, магии или ужасному прошлому. Он был на удивление красноречив и мог рассказать множество потрясающих историй. Он много путешествовал, по крайней мере, так показалось Эшрану, когда Дайлар рассказывал о Туманных Островах и Изумрудных Воинах с юга, своих лучших боях и любимых шрамах. Эшран слушал. Прошло много времени с тех пор, как у него был кто-то, кого он мог слушать. По крайней мере, кого он ХОТЕЛ услышать. — А что насчёт тебя? — спросил Дайлар, небрежно опрокидывая очередную кружку эля, который явно разбавлен чем-то кислым. — Твой лучший бой? Санкрист тут же всплыл в памяти Эшрана. Не потому, что это был самый точный ответ на вопрос, а потому, что Дайлар что-то спросил о нём. Пятиэтажная башня на острове посреди озера была настолько неотъемлемой частью его личности, настолько глубоко в нём укоренилась, что всплыла сама собой. Но с тех пор Эшран участвовал в боях и получше, поэтому он отложил это воспоминание подальше. Осторожно, стараясь не потревожить ран. И ответил честно, хотя что-то внутри и подсказывало ему солгать, чтобы защитить себя и остаться в одиночестве. Может быть, он не хотел оставаться один, даже если он этого заслуживал. Иногда они вместе устраивали рейды. Не только на магов крови, но на работорговцев и даже простых бандитов. Дайлар был склонен к вспышкам ярости, как и Эшран. Иногда он приходил к Эшрану, явно встревоженный, и спрашивал, не хочет ли Страж составить ему компанию. Это не входило в его обязанности, но Эшран никогда не отказывался. Бездействие было чудовищным преступлением, и Эшран прекрасно это понимал. Дайлар был его другом, насколько это вообще возможно, и он хотел помочь. Это также не было чем-то из ряда вон выходящим. Выслеживать магов крови и работорговцев глубокой ночью в самых запущенных и грязных трущобах Гавани и убивать их. Тело Дайлара украшали магические татуировки, сделанные на его коже его бывшим хозяином — эстерским магом. Они состояли из пыли и ярко пылали, когда он приходил в ярость или принимал боевую форму. Он мог убить человека голыми руками, просто сломать его и разорвать на части. Это смотрелось… волшебно. Несмотря на то, как Эшран теперь ненавидел это слово. Эшран всегда старался держаться на расстоянии от напарника, когда печати приходили в действие. В этом свячении было что-то тревожно-притягательное для него, какой-то жаркий аромат, который перерастал в предчувствие вкуса. Дайлар был его другом, и он никогда, никогда бы не позволил желанию взять верх над приличиями. Эти два понятия не сочетались, вот и всё. Если Дайлар что-то и замечал, то никогда не говорил об этом, а кроме того, Эшран был абсолютным мастером самоконтроля. В компании Дайлара Эшран снова почувствовал себя почти человеком. Иногда они выпивали вместе в особняке Дайлара. Эльф был ценителем хорошего вина, даже если на него уходили все заработанные наёмничьим трудом деньги. Для Эшрана он всегда открывал новые у него на глазах. Эшран ценил его общество. Он ненадолго откладывал в сторону свои тревоги и впервые за много лет позволял себе выпить. Иногда в такие вечера они сидели в уютном молчании, просто оставаясь рядом друг с другом. Эшран не хотел признаваться себе, что это лучше, чем быть одному. Что ему легче дышится в пропылённом заброшенном особняке, который когда-то принадлежал бывшему хозяину Дайлара, окна которого были распахнуты настежь ради его визита. В другие вечера они разговаривали. Дайлар рассказывал ему ужасные вещи. Эшран мог ответить ему тем же. Дайлар был первым за долгие годы, кто назвал его хорошим человеком и другом. Дайлар то появлялся, то исчезал. А Валенсия не всегда могла писать. Эшран собирал всё больше шрамов. Его рот был распорот в жестокой драке в трущобах Нижнего Города, и он сожалел, что, пока рана затягивалась — это было долго и болезненно, он не позволил применить к себе магию — он не мог пойти к Дайлару и рассказать об этом. Без него он уходил в откат. Он снова возвратился к письму Джавера. Эшран не мог найти причины, чтобы дойти до конца. Это было не что иное, как провал. Он был неудачником. В правом верхнем углу зияла пустота, и, устав копаться в себе, он пришёл к выводу, что ему нечем больше её заполнить. Это пустое место не давало ему покоя. Эшран больше не мог вспомнить лицо Джавера, только его смутные очертания, фразы и манеру двигаться. По крайней мере, его голос всё ещё ясно звучал у него в голове. Казалось, он не исчезнет, пока Пыль не поглотит его, как и многое другое. Эшран всё ещё слышал последние слова Джавера, но не мог вспомнить свои. В такие ночи он бродил по улицам Гавани в поисках единственного, что поддерживало его в отсутствие друзей — опасности. Даже для такого хорошо обученного человека, как Эшран, такого талантливого фехтовальщика, воина, искусного в обращении со смертью и в защите, опасность на ночных улицах была настоящей. Гавань была бездонной прорвой, в которой всё время зарождались новые чудовища. Это была Бездна тьмы и опасностей, сколько бы патрулей ни рассылали по улицам, сколько бы людей не ловило бандитов за деньги. Обязанности Эшрана как рыцаря-капитана сильно отличались от обязанностей его коллег того же ранга на Санкристе. Случалось, он месяцами не появлялся в Круге. Он обучал новобранцев, организовывал патрули и пытался остановить магов крови. Гавань была вечным полем боя. Война с отступниками бушевала не утихая, у неё не было конца. Он не надеялся, что наступит день, когда кто-то сможет гулять по улицам ночью и иметь уверенность, что вернётся домой живым. И за это он любил и ненавидел это место. Опасность была тем, что поддерживало его, когда он оставался один. Опасность, адреналин и жажда риска были лишь бледной заменой потерянной дружбе, но он довольствовался тем, что мог получить. Мужчины и женщины, стоявшие ниже его по званию, иногда шептались, что ему не помешало бы переспать с кем-нибудь, и шутили, что купят ему ночь в борделе, чтобы развеять его вечную хандру. Они не понимали, и он их за это не винил. Нормальные люди наслаждались сексом, искали его по множеству причин. Эшран не мог. Вместо этого он надевал доспехи, отказывался от возможности поспать и заставлял себя идти дальше. Гавань обещала достойную смерть, и за это она стала его любовницей в отсутствие других, более приятных развлечений.