Демон моего сердца

Этого было недостаточно и никогда не будет достаточно. Внутри царила пустота, там был глубокий тёмный колодец, и Эшран знал, что не имеет права желать, чтобы всё стало лучше. Но иногда он был слаб, и в такие дни ему хотелось перемен. Он почти мог вспомнить, каким был когда-то: молодым, полным веры и надежды, но, как и лицо Джавера, исчезнувшее из его памяти, эти мечты были недосягаемы. Этого было недостаточно, и в груди у него щемило, когда он думал о том, как всё могло бы быть, если бы всё было сделано по-другому, лучше. Эшран пил, и слёзы всё равно лились из его глаз, как бы он ни старался их сдержать. Письмо Джавера всегда было рядом — единственная компания, на которую он мог рассчитывать в такие мрачные дни. На Санкристе его называли Мягким. В Гавани его прозвали Кулаком Астарты. Рыцарь-командор Астарта неуклонно продвигала его по службе. Она помогла ему получить звание рыцаря-капитана, оказывая постоянную поддержку и направляя его, что Эшран одновременно приветствовал в глубине души — и в то же время отталкивал от себя. В Астарте он нашёл лидера, который взрастил в нём всё самое худшее и научил его карабкаться по отвесным скалам из этого колодца, вывел на солнечный свет и наблюдал, как он расцветает. Вот уже много лет она превращала его во что-то нехорошее, и Эшран это чувствовал. Такие слова, как «хороший» и «плохой», в большинстве случаев мало что для него значили. «Живой» или «Мёртвый» — вот что он понимал. «Маг» и «человек» — это тоже было важнее. Но он знал, что это значит, когда она поощряла его жестокость, когда открыто хвалила его за поступки, после которых он испытывал стыд, а за его спиной чьи-то тела остывали на улице. Его гнев быстро утихал, хотя потом он возвращался, так и не насытившийся до конца. Внутри него кипела старая, въевшаяся злость. Он знал, что не стоит пытаться избавиться от этой части себя, но это была болезнь, и со временем он стал ненавидеть её. Астарта назвала это «потенциалом». Он, сам того не желая, начал вспоминать, что значило отличать правильное от неправильного. Впервые за бог знает сколько времени Эшран оглянулся на свою жизнь и с ужасом осознал, кем он стал. Оставшееся в нём добро было слабым. Сорняк, пытающийся вырасти в тёмном и сыром месте, таком как его камера на Санкристе. Какая-то часть его жаждала быть доброй, освободиться от ненависти и горя, которые он испытывал, стать таким, каким его видели Валенсия и Дайлар. Он приложил усилие и перестал делать то, что было легко, и начал обдумывать другие пути. Те, что были полны препятствий и трудностей, но вели туда, где брезжил вдали рассвет. Собор Гавани взлетел на воздух, озарившись ослепительной красной вспышкой, подобной которой Эшран никогда раньше не видел. От этого зрелища он почувствовал себя маленьким и незначительным. Через несколько мгновений после взрыва раздался звук, и Эшран не мог не подумать, что это странно, даже когда его отбросило в сторону. Эшран выступил против Астарты после того, как она в ярости собрала их всех, крича о праве на уничтожение Круга и приказывая приступить к исполнению. Ему было больно это делать, особенно после того кощунства, свидетелем которого он только что стал. Но она растворилась в свете Красной Пыли также как Урел растворился в красном сиянии собственных ладоней. Будучи рыцарем-капитаном, Эшран сумел поднять остальных стражей против неё, и они последовали за ним. Тогда он сражался за что-то новое, за что-то большее, чем просто развлечение или бессмысленный путь, по которому он шёл все эти годы. Он сражался, потому что в глубине души знал, что поступает правильно. Он сражался бок о бок со своими братьями, бок о бок с проклятым небесами Ястребом и даже бок о бок с Дайларом, который вернулся, чтобы сражаться, не из верности предавшему его Ястребу, а потому что тоже считал это правильным. Справедливость требовала отложить личные счёты в сторону, и впервые почти за десять лет Эшран так и поступил. Когда всё было кончено, у Эшрана звенело в ушах из-за удара по голове, но Астарта была мертва, и им удалось… что-то сделать. Что-то хорошее, так он надеялся. Что-то правильное. Дайлар поспешил к нему, забрызганный кровью, особенно в области запястий. У Эшрана слегка стучали зубы, и это было так странно… Потому что когда он сражался и убивал, его никогда не трясло, он никогда не чувствовал себя так. Дайлар взял его лицо в свои руки и заставил Эшрана посмотреть на него. В ушах у него всё ещё звенело, а кровь на запястьях Дайлара напомнила ему о Мередике, о двух других магах из Башни, и это заставило Эшрана рассмеяться, хотя ему хотелось плакать. Дайлар что-то говорил, и Эшран знал, что, скорее всего, эльф пытается его успокоить. У Дайлара был приятный голос. Эшран кивнул, как будто мог что-то понять. Дайлар оглянулся, пристально посмотрел на кого-то, а потом всё погрузилось во тьму. Когда он очнулся, то понял, что не один. Это ощущение было ему совершенно незнакомо, и он не мог понять, откуда он это знает, но Дайлар сидел в кресле рядом с его кроватью. С Эшрана сняли доспехи, а его голова была перевязана. Дайлар наклонился вперёд и, слава Создателю, заговорил так, что Эшран смог его услышать. — Воды? — спросил он. Эшран кивнул, но тут же спохватился. — Эм… Я… Может быть, если… У Дайлара в руках оказался бурдюк с водой, принадлежавший Эшрану, тот, с застёжкой, которая указывала, не трогал ли его кто-нибудь. — Я его не открывал, — сказал Дайлар, передавая сосуд своему другу. — Никто этого не делал. Эшран почувствовал, как его щёки заливает румянец от того, что с ним обращаются как с ребёнком. Дайлар знал о его страхе, но не думал, что тот может быть так очевиден между ними. Эшран едва ли гордился собой в этот момент. Он открыл сложную защёлку на крышке, и Дайлар немного отодвинулся. — Ты в порядке? — спросил Эшран, слегка задыхаясь от того, что сделал слишком большой глоток. — А остальные? Дайлар приподнял бровь и скривил губы. — Ястреб, надеюсь, доживает свои последние дни. Остальные были в порядке, когда я их оставил. Твой рыцарь-командор мертва. Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — машинально отозвался Эшран. «Хорошо» означало, что он жив, и они оба это знали. Если бы он действительно был ранен, то рядом были бы лекари и зелья. — Кажется, я получил удар по голове. — Ты неплохо соображаешь, Страж, — поддразнил его Дайлар, и на его губах засветилась едва заметная улыбка. Эшран кое-как сел. — Я хотел убедиться, прежде чем… Эшран кивнул и сглотнул. — Перед твоим отъездом. Я так и думал. Я ценю то, что ты вернулся. Без тебя всё могло бы пойти по-другому. Значит… Ты возвращаешься туда? Дайлар опустил взгляд на свои тонкие смуглые пальцы. — Да. В Эстер. Между ними повисло молчание, и Эшран прикусил нижнюю так сильно, как только осмелился, чтобы не прокусить кожу, потому что демоны разбери всё это, он не собирался сидеть здесь и лить слёзы, как какой-то… — Я буду скучать по тебе, — тихо сказал Дайлар. — Ты — единственное, что я искренне не хочу оставлять позади. Я бы позвал тебя с собой, но… ну… Может, когда-нибудь. Внутри у Эшрана всё пылало от желания сказать это, просто произнести вслух. «Останься со мной. Останься со мной. Останься со мной. ПОЖАЛУЙСТА!» — Да, я тоже буду по тебе скучать, — сказал он вместо этого, изо всех сил стараясь сохранять самообладание, потому что от мысли о том, что Дайлар уходит от него, по-настоящему уходит, у него внутри всё сжималось, а сердце бешено колотилось в груди. — Ты был мне хорошим другом. — А ты мне. Ты хоть представляешь, что будешь делать через несколько месяцев? Эшран крепко вцепился в одеяло, чтобы унять дрожь в руках. — Хм. Не совсем. Нет. Наверное, здесь. А что? Дайлар нахмурился. — Значит, я могу тебе писать. — А. Значит, ты всё ещё хочешь… написать мне? Эльф, похоже, был несколько раздосадован этим вопросом. — Расстояние не разрывает узы дружбы, Эшран. Я твой друг здесь и буду твоим другом в Эстере. Разница лишь в том, что тебя не будет рядом, пока я прокладываю опасный путь сквозь работорговцев и злодеев. Тогда Эшран рассмеялся, ему стало стыдно, когда он сморгнул слёзы, скатившиеся по его щекам, и неважно, как быстро он их вытер. Дайлар должен был это увидеть. Что с ним было не так? — Мы будем писать друг другу и посмотрим, сможем ли мы со временем избавиться от репутации угрюмых и немногословных одиночек. Дайлар открыто подшучивал над ним, но в его словах не было ни злобы, ни ненависти. Он подшучивал, потому что они были друзьями, а друзья иногда так поступают, особенно когда ситуация становится напряжённой и неловкой. Эшран сглотнул и закрыл глаза. — Почему все вечно пишут мне эти треклятые письма? Дайлар молчал так долго, что Эшран успел взять себя в руки в этой болезненной тишине, собраться с мыслями и пожалеть о своей слабости. Дайлар приподнялся, чтобы встать с узкой кровати, и эти зелёные глаза пригвоздили его к месту, а белые волосы упали ему на лоб, скрывая спящие печати из Пыли. Дайлар сказал просто, без тени эмоций: — Может быть, потому что они тебя любят.