Демон моего сердца

Осознание не приходило постепенно. Не было медленного пробуждения и борьбы, потому что он понял всё сразу. К этому моменту он уже не отрицал очевидное и не притворялся, что это просто влечение. Эшран был влюблён в Маркуса, и он ничего не мог с этим поделать. Это пробудило в нём жестокость и негодование. Он ненавидел Маркуса, презирал его настолько, что у него вставал ком в горле, даже несмотря на то, что его глупое, вероломное сердце жаждало быть рядом с ним, слушать всё, что говорил маг, и осмеливаться прикасаться к нему. Эшран был влюблён в Маркуса, и это разрывало его на части. Стороны не могли прийти к согласию, не могли найти компромисс, и Эшран едва не впал в отчаяние из-за того, что его разрывало на части, из-за отсутствия единства в его чувствах к магу. Но после бури он уже не мог отрицать это ни перед самим собой, ни перед Маркусом. Это было слишком масштабно, чтобы его можно было сдержать, слишком живо, чтобы его можно было скрыть и контролировать. Он хотел, чтобы Маркус знал, и не жалел, что рассказал ему. И Маркус … хоть он и не ответил взаимностью, Маркус любил его. Этого было достаточно, более чем достаточно, чтобы отбросить ту часть себя, которая ненавидела мага. Он устал от ненависти. Устал ненавидеть значительную часть мира только за то, что они владеют магией. Это изматывало и стоило ему десяти лет, потерянных во тьме, жестокости и одержимости. Маркус знал об ужасных событиях его прошлого, но всё равно любил его. Это было больше, чем Эшран заслуживал или на что мог надеяться. Ему захотелось стать лучше. Чтобы однажды забыть о звуках, которые издавало тело того проклятого мага, когда оно распадалось на части. Чтобы однажды уснуть и не видеть кошмаров, от которых у него пульсировала левая ладонь, а из глаз текли слёзы при воспоминании о нежелательной, неконтролируемой похоти. Маркус заставил его захотеть большего. Маг пробудил в нём стремление стать лучшей версией себя, даже если это было нужно только для него самого. Маркус сделал мир ярче, а Эшрана — моложе. Он не ругал себя за то, что испытывал волнение, направляясь в комнату Маркуса, когда его дневные обязанности подошли к концу. Он принял это и даже пошёл немного быстрее. Эшран очень скучал по Маркусу и любил его. Он больше не мог отрицать ни то, ни другое. * Некоторое время они молча смотрели друг на друга: Джавер — на сверкающее электрическое стекло, а Эшран — на то, как он истощил свои силы, взывая к древнейшей и величественнейшей магии. — Тогда убей меня, — прохрипел Джавер, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Закончи это. Ты не освободишься от меня, пока не сделаешь это. Убей меня быстро, если сможешь. В тот момент Эшран хотел только этого. Свернуть ему шею, проломить череп, вцепиться руками в грудь и найти сердце, как это мог бы сделать Дайлар, а затем сжать. Он ещё не до конца осознал потерю, не мог поверить, что Маркус действительно… ушёл. Что-то внутри Эшрана отказывалось в это верить, отказывалось принимать это. Но гнев, его жажда садистского возмездия были вполне реальными. — Ты не заслуживаешь такой смерти. Невероятно, но губы Джавера изогнулись в улыбке. — Тогда дай мне то, чего я заслуживаю, любимый. Крови было меньше, чем ожидал Эшран. Он понял, что стекло прижгло рану. Эшран разозлился из-за того, что крови было мало. Ему хотелось выпотрошить Джавера, выкачать из него топливо, которое перекачивало его никчёмное, ядовитое сердце. Желание покалечить было неконтролируемым, и всё же Эшран колебался, не понимая почему. Дайлар присел на корточки справа от Эшрана. — Убей его. Эшран поджал губы. Глаза Джавера закатились, он терял сознание. Он хотел убить его, его трясло от желания, от ярости, порождённой горем. Но… — Убей его, и мы сможем уйти. Джавер снова перевёл взгляд своих тёмных глаз на Эшрана. - Он не может меня убить, — прохрипел он. — И он это знает. — Я уже убил тебя. — Правда? Я всё ещё здесь, любимый. ‘ На время. Как и всё что ты брал — взаймы. Джавер рассмеялся, захлебнувшись кровью и с трудом проглотил её, чтобы снова заговорить: — Разве это не правда? Давай, любимый. Убей меня, и дело с концом. Ты победил меня честно, по-настоящему. Отомсти, сделай это правильно. Сжав зубы, Эшран процедил: — Это никогда не будет правильно! — Так сделай это лучше, — жестоко прошептал Джавер. — Убей меня. Просто сделай это. Сомнения стали очевидны, когда это прекрасное, сверкающее волшебство вступило в контакт с Эшраном. «Ты не можешь, — сказало оно ему. Пока нет. От него ещё может быть польза, и ты не должен тратить его впустую». Эшран закрыл глаза, которые жгло от боли. Он даже не знал, жив ли ещё Эридан и удалось ли ему вынести тело Маркуса из Башни. Тело Маркуса. Его сильно затошнило, и мир вокруг закачался. Всё, чего он хотел, — это убить Джавера. Увидеть, как свет гаснет в его глазах, и знать, что хоть какая-то справедливость восторжествовала. Шепнуть Маркусу, где бы он сейчас ни был, что он, по крайней мере, смог это сделать. Убить человека, который лишил его мага жизни. Жажда убийства пульсировала в нём, заглушая почти всё остальное. Она опьяняла и завораживала, как наркотик, как Пыль, как в тот раз, когда Урел рассек ему ладонь. Мы выбрали тебя не просто так, — прошептал магический голос, обволакивая его сердце и преодолевая его потребность. Мы знали, что этот день настанет, знали, что демон в его крови одержит победу. Это было неизбежно, и мы это знали. Маркус тоже знал это в глубине души. Он понял это в тот момент, когда впервые влюбился в тебя. Эшран отвернулся от Джавера, пытаясь обуздать свои чувства, но они нарастали, как приливная волна, — волна утраты и любви, которой некуда было деваться. «И мы знали, что ты достоин спасти нашего Маркуса. Удержать нас, когда он уйдёт, оставить нас здесь, чтобы мы могли отправиться на его поиски. Ты и мы — единственные, кто может вернуть его. Ты достоин, и мы всегда это знали». Эшран покачал головой. Оставлять Джавера в живых было опасно. «Ты не можешь его убить. Наступит момент, когда они поменяются местами. Это должен быть он. Он связан с тобой, как и наш Маркус. Это необходимо». Дайлар коснулся руки Эшрана, но командир едва почувствовал это. — Эшран? Он покачал головой, с трудом проглотив комок в горле. — Я не могу. — Ты хочешь, чтобы я… — Нет, — сказал Эшран, медленно оборачиваясь к мужчине, поражённому его молнией. — Он нам нужен. — Взгляд Джавера, затуманенный и рассеянный, стал более сосредоточенным. Потемнел. Голос Эшрана задрожал от ненависти, когда он сказал: — Он нужен нам, чтобы вернуть Маркуса. Джавер открыл рот, чтобы сказать что-то ужасное, Эшран понял это по тому, как задрожала его челюсть, но тут двери распахнулись, и в комнату ввалилось Братство. *** Без него было холодно. Без Маркуса всё было холодно, но болезнь засела глубоко. В его крови, в его костях. Маркус солгал. Лгал, лгал и ещё раз лгал. И это было ненастоящее. Он не любил его, не знал его. До того чёртова дня он ни разу не читал письмо Джавера. Он прибегнул к магии крови, чтобы вернуть его. Разве он не понимал, чего стоило Эшрану сжечь его? Поджечь последнюю частичку Джавера, то, что так долго поддерживало в нём жизнь? Нет. Конечно, нет. На четвёртую ночь он остановился, чтобы разбить лагерь, уверенный, что его след поможет ему выиграть время у Ястреба. Единственное, чего Эшран ждал с нетерпением, — это выманить преследователя, как и предлагала Валенсия. Он поохотился и убил несколько кроликов, вспомнив навыки, которые приобрёл ещё в детстве, когда неделями бродил по округе и охотился, всегда вместе с Джавером. Он ел понемногу, пил только тогда, когда во рту пересыхало, и делал всё возможное, чтобы не спать, но после целого дня, проведённого в движении и беге по широким, извилистым тропам, он был измотан, поэтому Эшран спал. Он спал на деревьях или на земле, редко забираясь в спальный мешок и ни разу не ночевав в палатке. Без Маркуса было холодно во многих смыслах, но его ярость, самодостаточная и мстительная, давала ему ложное ощущение тепла. Эшран с горечью осознал, что не верен собственным словам. Он продолжал двигаться, продолжал бежать, но, по правде говоря, он лишь кружил вокруг Крепости. Он всегда был достаточно близко, чтобы вернуться к Маркусу, если слабость и нужда одолеют его. Он хотел вернуться, но в то же время хотел покинуть Алкарон. Находиться там было мучительно. Он бродил по землям, которые так хорошо знал, всегда находясь в непосредственной близости от озера Санкрист и его Башни, которую можно было разглядеть издалека за несколько дней пути. И тогда его позвала странная песня, похожая на зов сирены, которая приглашала его домой. Только это был не дом. Он больше никогда ни для кого не станет домом. Через три месяца после того, как его перевели в Гавань, Башня была заброшена, и никто так и не назвал причину. Башня больше не могла функционировать как Круг, и после всего, что там произошло, никто на самом деле не протестовал, по крайней мере, так слышал Эшран. Гавань находилась достаточно далеко, чтобы Башня казалась ему лишь тенью в воспоминаниях; отголоском ужаса, который мог бы исчезнуть, если бы в крови было достаточно адреналина, но здесь, в Морозных Горах, она была достаточно близко, чтобы её можно было разглядеть даже с крепостных стен. Эшран безжалостно и зло игнорировал собственную дрожь и потребности своего тела. Такие страдания были меньшим из того, чего он заслуживал за свою глупость, за то, что он вообще мог вообразить, будто ему удастся сбежать от своего прошлого, хоть от какой-то его части.