Демон моего сердца

Время имело дурное чувство юмора, и Маркус это знал. Он знал, как тяжела скука, как долгие мгновения превращаются в часы, а радость заставляет их проноситься мимо. Как четыре часа, проведённые с Эшраном по вечерам, кажутся десятью минутами. Он знал, как это работает, хотя, возможно, и не знал почему. Это был бы такой случай. Снаружи ждал целый мир требований. Они были там, как физическое давление, выжидающие, но на время готовые отступить. — Эшран, дорогой, — ласково сказал Маркус, проводя пальцами по светлым кудрям. — Всё в порядке. Руки Эшрана напряглись, а лицо ещё сильнее прижалось к лицу Маркуса. — Ты ушёл, — услышал Маркус приглушённый и безрадостный голос. — Ты бросил меня, на этот раз по‑настоящему. Маркус с трудом сглотнул и закрыл глаза. — Но ты вернул меня, amatus. Ты вернул меня, не так ли? Ты пришёл за мной, где бы я ни был. Кивок был едва заметным, но он просто разбил сердце Маркуса, потому что, как бы ему ни хотелось поддаться гневу, который он тогда испытывал, — шокирующему гневу из‑за того, что Эшран так рисковал собой, — он просто не мог не скорбеть о потере, которую пережил Эшран. О потере самого себя. Было очевидно, как сильно это его задело. Создатель, это заставило Эшрана опуститься на колени, измученного и сломленного, и вцепиться в талию Маркуса, словно он был скалой в бушующем океане. Маркус тоже медленно, насколько это было возможно, опустился на колени. Он просунул пальцы между руками, железными тисками, сжимавшими его живот, пытаясь освободить место, создать пространство. Эшран был непреклонен, не поддавался. Он вцепился в него ещё сильнее, и Маркус знал почему. Он не хотел, чтобы Маркус видел, как он плачет, чтобы Маркус действительно видел это. Но Маркусу это было не нужно. Когда ему удалось просунуть обе руки под руки Эшрана, он поднял их выше, переместил на шею, и Эшран оторвал лицо от промокшей от дождя груди Маркуса. Теперь, когда ему негде было спрятаться, Эшран обхватил руками шею Маркуса, но уже не так крепко. Он дрожал всем телом, с головы до ног; это было следствием шока, холода и потери. — Ты ушёл, — продолжал говорить Эшран, опустив голову и решительно закрыв глаза. — Ты ушёл, тебя не было там, и я… смотрел, как ты уходишь, и не мог… не мог остановить это. Я ничего не мог поделать, никак не мог… — Я сейчас здесь. — Не оставляй меня снова, — сказал Эшран едва слышным голосом, таким слабым он был. — Маркус, не оставляй меня снова. Маркус провёл руками по щекам Эшрана, по его шее, зарылся в его волосы, обнимая его так, словно тот был драгоценностью, потому что так оно и было. — Никогда, клянусь. Никогда, никогда, никогда больше. — Тебя там не было. — Я знаю. — Ты ушёл, и я остался один. — Ш-ш-ш, — сказал Маркус, сдерживая собственные слёзы, и они поцеловались. Это произошло так естественно и необходимо, как будто движение было наполнено смыслом, а близость обрела истинную цель. Они целовались, чтобы исцелиться, целовались, чтобы подтвердить друг другу, что они снова вместе. Я здесь. Я прямо здесь. Почувствуй меня. Руки Эшрана обхватили лицо Маркуса и удерживали его, пока они целовались. Поначалу это не отличалось от простого объятия. Это было продолжением того же чувства комфорта, желания быть ближе. Сначала они просто целовались, губы двигались в такт, нежно и сладко, и это было так чертовски грустно, что Маркусу захотелось заплакать. И тут что-то изменилось. Что-то зацепило его, и за долю секунды всё изменилось. Потребность в комфорте и близости внезапно превратилась в просто потребность, в самое суть этого желания. Движения пытались создать столкновение, которое было бы просто невозможно, потому что они уже были так близко, но недостаточно близко, не достаточно близко. Казалось, они не знали, как держаться друг за друга, не хватаясь, не притягивая, не причиняя боли. Это было сумбурно, инстинктивно и дико, настолько дико, что Маркус не мог собраться с мыслями, не мог заставить себя задуматься, правильно ли он поступает. Они двигались в унисон, целуясь, прикасаясь друг к другу и стараясь проникнуть глубже, стать одним целым там, где их было двое. И Маркус знал, что никакой связи не было. Никакой магической связи. Он чувствовал потерю этого, слишком глубокую, чтобы даже размышлять об этом в такой момент, когда он тонул в болезненных, обезумевших от горя поцелуях мужчины, которого любил. Не было никакой связи, и поэтому они попытались создать новую, попытались заменить то, что было раньше, до того, как Маркус ушел, оставив Эшрана совсем одного. Заменить её кожей и любовью. Эшран впился зубами в нижнюю губу Маркуса — не для того, чтобы причинить боль или пустить кровь, а чтобы удержать, заявить свои права. Пальцы Маркуса запутались в беспорядочных золотистых кудрях, колени болели от того, что он стоял на них на камне, а тело жаждало большего. Самой чистой связи, самого глубокого проникновения друг в друга. Маркус застонал, и Эшран потерял самообладание. Они рухнули на пол, и Эшран резко подался вперед. Рука, обхватившая затылок Маркуса, защитила мага от самого сильного удара, но Маркусу было все равно. Эшран оказался сверху и обхватил его обеими руками, просунул колено между ног Маркуса, а затем потянулся назад, чтобы приподнять бедро Маркуса, согнуть его и прижаться к нему, целуя мага так глубоко, что у Маркуса закружилась голова и перехватило дыхание. Он цеплялся за Эшрана, как за жизнь, как за гравитацию. Этого было недостаточно. Эшран беспорядочно двигал открытым ртом, не заботясь об изяществе, скользил по губам Маркуса, проводя языком по губам и зубам и вбирая всё, что мог. Эшран был диким и им двигало нечто, что Маркус почти понимал, но предполагал, что никогда не сможет понять по-настоящему, потому что… потому что Эшран не умер, его ещё не заставили жить в мире без того, кого он любил больше всего. Эшран был диким, и им двигало что-то глубоко укоренившееся в горе, в насилии, грубо высеченное потерей, кристаллизованное любовью. Любовь, любовь, грёбаная любовь. И чем глубже Эшран целовал его, тем сильнее Маркус чувствовал это. Чувствовал себя одиноким в своём теле, разделённым надвое и чего-то лишённым, неполноценным без Эшрана внутри него. Магия, рождённая ими обоими, исчезла, и теперь осталась только та магия, с которой он пришёл в этот мир. Интуитивная, умная, сиреневая и его, но не Эшрана. Не ребёнка, не та сущность, что они создали, не дитя, рождённое из их крови, их противостояния и их любви. Маркус знал, что той разумной магии больше нет. И он почувствовал пустоту. Такую мучительную, невыносимую пустоту, что она жгла. Пустоту без частички их обоих внутри, потерянность и бесцельность без привязи, вся реальность того, что на самом деле произошло, медленно топила его изнутри. — Пожалуйста, — взмолился он, облизывая губы Эшрана, потягивая его за волосы, обхватывая ногами его спину и сцепляя лодыжки, чтобы сжать, сдавить. Эшран стонал и двигался всё быстрее, его движения становились всё более отчаянными, всё это было движимо тьмой, двумя половинами смерти: одна — в том, чтобы остаться, другая — в том, чтобы уйти. Это была сплошная смерть, сплошная потеря, любовь и возрождение, а также потребность заполучить Эшрана, заглушить горечь чем-то, что могло бы облегчить боль, чем угодно, что они могли бы получить. Разбиться и столкнуться, устроить такой беспорядок, чтобы они никогда больше не расстались, чтобы их никогда не разлучили, несмотря ни на что. И Эшран что-то говорил. Он бормотал слова, обещания, мольбы и абсолютное безумие, но это было неважно, потому что всё, чего хотел Маркус, всё, в чём он тогда нуждался, — это чтобы его коснулись, прижали к себе, позаботились о нём так, как мог только Эшран. Чтобы он почувствовал лёгкость, невесомость от всего, что его тогда тяготило. Ему нужно было почувствовать это. Ему нужно было, чтобы эти слова врезались в него до глубины души. Чувства, запечатлённые синяками, следами от укусов, чернильницей любви на его слишком чистом холсте. — Пожалуйста, — повторил он, не в силах выразить словами всё, чего он хотел и в чём нуждался. Он мог бы заплакать, но в этом не было необходимости, потому что Эшран всё это знал, чувствовал всё это и знал Маркус. Эшран знал его. Знал, что ему нужно, и, по милости Создателя, нуждался в том же, только с другой стороны. Там, где Эшран потерял контроль и нуждался в его возвращении, Маркус хотел, чтобы его не было. Сначала полетела одежда, порванная и испорченная силой удара. Ему было больно, когда Эшран разорвал его рубашку и тянул за неё, пока она не порвалась и грудь Маркуса не обнажилась. Не было ни кровавой раны, которую можно было бы залечить, ни клейма смерти, по которому Эшран мог бы провести языком. Смерть пришла к Маркусу тихо и коварно. Она остановила его сердце и лишила его всего, что напоминало бы смерть героя. Быстрая и тихая, с улыбкой на лице. Это воспоминание душило Маркуса, вызывало отвращение у него. — Дай мне почувствовать это, — прошептал он в губы Эшрана. По его лицу текли слёзы, пока мужчина над ним стягивал с него то, что осталось от штанов, и наконец — чёрт возьми наконец-то — они соединились плоть к плоти, без преград. Ничего, кроме кожи и костей, разделяющих то, что должно было соприкоснуться, соединиться, как жидкость, сплестись и смешаться, проникнуть и вдохнуть, а Маркус не мог дышать. Эта ухмыляющаяся тьма была у него в голове, и ему нужен был Эшран, чтобы изгнать её, выбить из него, заменить кровью, метками, любовью и правом, которое никто никогда не оспорит, с которым даже смерть не посмеет связываться. Маркус хотел, чтобы Эшран стал его хозяином, переделал его на свой лад, разобрал на части и собрал заново как своего, ничейного. Ему это было нужно, без этого он бы умер. — Эшран, — сказал он вместо того, чтобы умолять, и мужчина над ним замер, перестал двигаться, нависнув над Маркусом всей своей тяжестью, и посмотрел вниз, положив руки по обе стороны от лица мага, словно заключив его в клетку, удерживая его. — Маркус, — выдохнул он. Губы у него были красными и искусанными, но без крови, без порезов и синяков, и Маркус собирался, чёрт возьми, закричать, если только не выскажется, если только не получит то, что ему нужно, потому что это чувство нарастало неумолимо, как водоворот, вулканическое и электризующее, слишком много всего. Маг покачал головой, беспомощно роняя новые слёзы, и впился ногтями в кожу Эшрана над лопатками, потому что этого было недостаточно. Ему нужен был Эшран внутри него, и ему нужно было кончить, но, Создатель, этого было недостаточно. Ему нужно было насилие, ему нужно было больше, чем он мог себе представить, но это было нормально, это было нормально, потому что Эшран всегда знал, что ему нужно. Быстро моргая и дрожа всем телом под Эшраном, он вонзил ногти глубже и потянул, чувствуя, как нежная бледная кожа поддается и рвется. — Возьми все под свой контроль, — сказал он хрипло и потерянно. — Возьми меня всего. Пожалуйста. И Эшран так и поступил.