Демон моего сердца

Мил думал о том, что идея создания дверей была очень странной. Что один какой-то чудаковатый человек в какой-то момент просто устал от отсутствия уединения и решил исправить ситуацию с помощью деревянного выреза, который открывался на петлях, с ручкой и всем прочим. Двери были туннелями, приглашениями и щитами. Они были выбором и предложением, отказом и возможностью. Но петли ему нравились. Они были красивыми. Ему нравилось, как они раскачивались. Как они удерживали двери в вертикальном положении и обеспечивали движение, как иногда они заедали от ржавчины или из-за возраста, когда не использовались, когда люди не приходили и не уходили. Мил стоял на страже у двери Маркуса, лениво разглядывая петли и размышляя о таких вещах, как металл и огонь. Как всегда, мир был соткан из слов, из речи, облечённой в буквы и предложения. Язык неодушевлённых предметов и шёпот мыслей, сброшенных, как кожа, превращались в пыль и игнорировались большинством, но не Милом. Он слышал каждое слово, видел их, чувствовал их. Следы древнего гнева, горечи, капли любви. Умирая, люди отбрасывали эмоции, ни разу не задумавшись о том, что они уходят куда-то, что они впитываются в стены, полы, двери и даже дверные петли. Санкрист был пропитан болью, агонией, смертью, жертвами и таким количеством крови, что Мил едва мог это выносить, если бы не прекрасная молния Эшрана, заглушавшая слова и заклинания, выжженные на камнях. Слова останься со мной были запечатлены в его памяти навсегда. Даже оглушённый ударом молнии, Мил чувствовал, как они тянутся к нему, крича в пустоту, чтобы их услышали. Он провёл пальцами по следам тех времён, когда Эшран стоял под дверью Маркуса, испытывая тяжёлую нерешительность, которая, словно туман, растворялась в цементе между камнями и деревом косяка. От его прикосновения слова мягко ожили. Мне нужно уйти, я не должен заходить внутрь, лучше не надо, лучше держаться подальше и уберечь его, но… но он такой сильный, я хочу его, я хочу быть рядом с ним, Создатель, направь меня, Создатель, позволь мне поступить с ним правильно. Камил строго-настрого приказал ему никого не пропускать, кроме тех, кому действительно нужна помощь. «И даже в этом случае, может быть, не стоит этого делать», — добавил он. Камил отвлёкся. Он хотел увидеть свою Вэлли, свою любовь. Он хотела прикоснуться к тёплой, знакомой коже и уткнуться в неё лицом, найти дом, почувствовать направление. Точно так же, как у Маркуса и Эшрана, чьё чувство направления было нарушено из-за слишком большого количества металла, слишком большого раскачивания. Чтобы восстановить направление, нужна была кожа. Кожа была нужна для любви и уверенности. Мил улыбнулся, почувствовав это, почувствовав все те странные способы, которыми люди выражали свою любовь. Так много бесконечных мазков, чтобы создать картину, которая лучше всего отражала их. Всегда разные цвета, всегда разные узоры, всегда разные петли. И они тоже шумели, что Милу нравилось. Счастье всегда должно быть громким, даже если из-за него люди краснеют и громко кашляют. Мил не возражал, ему было интересно. Он стоял на страже их громкого счастья, их шумной живописи и страстных мазков, их возвращения домой и размышлял о создании дверей. О дверях между мирами. О дверях между мужчинами и женщинами. Сердцами и разумами. Любовью и ненавистью. Жизнью и смертью. И петли. Петли, которые позволяют дверям открываться настежь, если возникает такая необходимость. Некоторые из них блестящие и исправно функционируют, другие заржавели и заедают, а из-за того, что ими давно не пользовались, их трудно сдвинуть с места. Петля Маркуса была такой, что для облегчения пути потребовалась кровь. И кровь тоже была странной. Целая жизнь в переплетениях, в узорах. От отца к дочери и от матери к сыну. Наследование и близость. Неповиновение, любовь и судьба. — Ни за что, — сказал Мил, скрещивая руки на груди, когда к ним пришли гости. Когда друзья Киран и Коралл пришли навестить их и узнать, не нужно ли им что-нибудь. — Им нужны только кожа и слова, а у них и того, и другого в избытке. Корал улыбнулась, не отрывая взгляда от пола, а Киран нахмурился и возмущённо посмотрел на дверь. — Прошёл чёртов час! — Так ли это? — вслух задумался Мил, наблюдая за тем, как вверх поднимаются частицы пыли, эмоции, отброшенные в сторону и высохшие без внимания. — За пределами этой двери время мало что значит, а петли сжаты. Они охраняют и защищают. Знаешь, его нужно восстановить. С ним нужно поработать, и начать можно прямо сейчас. Не волнуйся, — добавил Мил, когда мужчина, некогда носивший на себе гору доспехов, собрался возразить. Он положил руку на плечо Кирана и торжественно произнёс: — Они коснутся тебя ещё до рассвета. Глаза Кирана расширились до невероятных размеров, а Корал подавила милый, мелодичный смешок. — Нет, — сказал Мил, глядя на неё, на ту, что имитировала смерть и не пела об этом. — Нет, не держи это в себе. Выпусти всё наружу. Громче — так лучше, сейчас самое время. Всё решается, и держать всё в себе — не лучший вариант. Из-за крепкой дубовой двери Маркус издал особенно громкий звук, в котором слышалась какая-то мучительная боль. Киран громко закашлялся, чтобы заглушить его, но Мил лишь улыбнулся. Они отлично продвигались в поисках пути домой, и он был этому рад. Он вспомнил те дни, когда они шли вслепую, не зная, куда повернуть, не понимая, что нужно каждому из них и как это найти. Между ними по-прежнему было не всё гладко. Так будет всегда. Но это было нормально. Беспорядок был к месту. Беспорядок был страстью и любовью, и мы можем навести порядок позже. Позже было хорошо для всего неважного. Последовал ещё один звук, похожий на треск, и теперь Корал зажала рот рукой, а её спина затряслась от смеха. — Что, во имя пылающей пустоты, сейчас БЫЛО? — слабо спросил Киран, и когда Мил открыл рот, чтобы объяснить, что это был ремень Эшрана, благочестивый мужчина строго поднял руку и покачал головой. — Нет, забудь об этом. Я правда не хочу знать. Мы… мы просто вернёмся ещё через час, я полагаю. — Ох, оставьте их в покое, — мягко упрекнула его Корал. — Пусть они проводят столько времени, сколько им нужно. — Но есть вещи, которые требуют внимания, — настаивал Киран, и Мил посмотрел на дверь, чувствуя только любовь и полярное притяжение Юга, бросающего вызов закону, чтобы отправиться на Север, и Севера, отказывающегося от власти наверху, чтобы отправиться вниз, встретиться посередине и столкнуться, вызвать направленный взрыв и создать новый истинный север, создать новый дом. Магия и любовь, выломайте двери, зачем петли, когда я уже твой, зачем границы, когда мы — один человек в двух телах, разделённых по центру. Сделай меня снова своим, истеки кровью ради меня, сломайся ради меня, и я соберу тебя воедино, сделаю ещё лучше. — Мил? — подсказала Корал. — Всё в порядке? — Да, конечно, — сказал он, многозначительно кивнув. — Вы скоро их увидите. Им просто нужно ещё несколько часов. Киран выругался, возмущённый и в то же время впечатлённый. — А ты, сынок? Тебе что-нибудь нужно? Здесь Мил запнулся. В его груди что-то боролось и причиняло боль, стремясь вырваться наружу. Маркус был единственным, кто когда-либо слушал его без предубеждения, кто позволял ему выговориться, чтобы Мил мог хоть немного успокоиться. Без него внутри царил хаос. Мрак, усеянный шипами, с тайнами, увитыми лианами и спрятанными за цветами, из которых только два из девяти были ядовитыми, так что трудно было сказать наверняка. — Я бы очень хотел выпить вина, — сказал Мил, изо всех сил подражая Маркусу, потому что Маркус придавал ему сил и был так похож на мир, который Мил полюбил, что он надеялся, что со временем Волк тоже это заметит. Киран посмотрел на Жозефину, и она пожала плечами, тепло улыбнувшись. — Почему бы и нет? — сказала она. — Думаю, нам всем не помешало бы немного расслабиться после последних недель. Да, мы принесём тебе вина, Мил. Спасибо тебе за… за то, что ты их защитил. Ты хороший человек. Мил хотел возразить, что ни то, ни другое не соответствует действительности, но Маркус сказал бы, что невежливо отвергать комплимент, даже если он ложный. Сострадание не может быть хорошим, оно должно ослабевать, когда на него давят, и становиться мстительным. И из всего, чем был Мил, он никогда не станет человеком. Когда они ушли, Мил оглянулся на петли двери в комнату Маркуса и рассеянно провёл пальцем по верхней петле. Когда он коснулся её, бегущие строки ярко вспыхнули золотом. Слова обратились к нему мягким шёпотом, сочетая в себе все когда-либо существовавшие языки. Камень, вода и огонь созданы для того, чтобы обеспечивать движение, обозначать и выбирать. Я — выбор, и я — тайна. Без использования я ржавею и разрушаюсь. Петля, которая с ним разговаривала, была латунной, хорошо сделанной и достаточно прочной, чтобы тяжёлое сооружение могло широко распахиваться, когда это было необходимо. Маркус издал звук, который, по мнению Мила, был приятным, несмотря на то, что в нём были слёзы. Люди странные, а мир — ещё более странный, но иногда ему это нравилось.