Демон моего сердца

— Ты такой умница, не так ли? Такой чертовски идеальный для меня, любовь моя. — Эшран… Создатель, Эшран, я не могу. — Да, ты можешь, о, ты можешь, потому что ты мой, и я заставлю тебя почувствовать это снова, всего один раз. Ты ведь почувствуешь это ради меня, не так ли? Шёлк на запястьях Маркуса был натянут не настолько туго, чтобы нарушить кровообращение, но достаточно, чтобы удерживать руки над головой, несмотря на сопротивление, и достаточно, чтобы ограничивать движения. Его плечи болели, а тело было практически раздавлено, полностью сломлено. Каждый вдох давался с трудом, как будто воздух сам боялся проникать внутрь, а сердце в груди стучало быстро и неритмично. Эшран был повсюду, его слова скользили по чувствительной коже Маркуса, по его щекам, подбородку, горлу, груди. Они были как шёпот и как приказы одновременно, тёплые и холодные, проникающие глубже всякой боли. Оставляя медленно исчезающий след из разрушительных, мучительных звуков, голос отдавался эхом в самых потаённых уголках души Маркуса. Вместе с этим эхом возвращались воспоминания — смех, поцелуи, обещания. Покрытый обещаниями и отметинами, растраченной любовью, потом и всеми остальными совершенными, прекрасными вещами, которые доказывали, что он жив, жив и принадлежит Эшрану. Маркус был сломлен, опустошён до последней капли; кожа, мышцы и память больше не имели значения, осталось только его сердце, пульс которого бился в ритме, заданном мужчиной, лежавшим над ним. Этот прекрасный мужчина, чей язык струился по телу Маркуса, дразня губами и нежно покусывая зубами, подталкивал Маркуса к краю снова, медленно сводя его с ума. Эшран выжал из них каждую каплю удовольствия и блаженства, восторга и единения. Два сердца беспомощно слились в идеальной синхронности, в ритме и музыке, в песне, которая когда-то была наполнена красками, но теперь могла выразить только физическое. И Маркус уже кончил так много раз. Сперма была повсюду, грязная и липкая, тёплая и, очевидно, неотразимая для Эшрана, который слизал её с живота Маркуса, который в который раз глубоко заглотил Маркуса, не дав ему задохнуться и не позволив ему хватать ртом воздух. Он глубоко заглотил его и проглотил, одной рукой впиваясь пальцами в бёдра мага, а другой скользя по его заднице, чтобы найти ту самую дырочку и поиграть с ней, заставить его сойти с ума от желания Это было тогда, это было раньше в в прошлой или, может быть, в третий раз, до того, как Маркус заплакал по-настоящему, до того, как его тело почти полностью отделилось от разума, сердца и души, оказавшись за много миль от них, и в пространстве между ними укололо от удовольствия-боли, достаточно глубоко, чтобы оставить клеймо, и оно нарисовало его, Эшрана, потому что… Потому что это всегда был Эшран, с тех пор как они впервые встретились, с того самого первого раза. Любовь Эшрана принадлежала Маркусу. Маркус был магом, они делили оргазмы и всё мокрое, всё их. Грязное, помеченное, и они были так близки, как только могли, даже ближе, чем того требовал закон природы. Это было до того, как Эшран раздел его, взял под контроль и подарил ему весь мир, обеими руками, с синяками и кровью, с отметинами от кожаной плети и обещаниями, выжимая из тела Маркуса все хорошее, на что оно было способно. Теперь… теперь Маркус был близок к тому, чтобы разрыдаться, был близок к тому, чтобы потерять сознание, был близок к тому чувству, которое испытывал лишь дважды, — к ошеломляющему, бесформенному падению. — Ещё разок, Маркус, — прошептал Эшран ему на ухо, неторопливо трахая его, не грубо, но и далеко не мягко. Член входил достаточно глубоко, и Маркусу казалось, что он упирается в его сердце, в самую сокровенную часть его души, в его новорождённую магию, не запятнанную необходимостью проливать кровь. Эшран трахал Маркуса так, словно тот был создан для этого, и Маркус был готов поклясться в этом, готов поклясться чем угодно. Упасть на колени и провозгласить Эшрана Создателем во плоти. Он был далеко, цеплялся за грань реальности, потому что был нужен Эшрану, потому что Эшран хотел… — Просто ещё раз для меня. Покажи, что ты мой, любовь моя. Покажи, что ты у меня есть. Маркус чувствовал каждое прикосновение этого собственнического желания, этого жаждущего Эшрана, который входил в него размеренными толчками, скользкими от магии и всего того, что Эшран делал раньше, и получал удовольствие от Маркуса. Они использовали тела и любовь, чтобы у Маркуса перед глазами вспыхивали звёзды, чтобы смыть холодную скверну того, чего Маркус всё ещё не мог постичь. Когда-то это могло показаться глупым, могло показаться надуманным — идея раствориться в ком-то, отдаться полностью и с полным доверием знать, что он в безопасности. Когда-то это могло показаться невозможным. Но тогда, связанный по рукам и ногам шёлком и заключённый в клетку сильными, надёжными руками и телом любимого мужчины, он понял, что это правда. Эшран завладел им. Эшран завладел им, Эшран завладел им, и это было самым важным. И Эшран обрёл силу в контроле, в принятии того, что маг не мог вынести. Они были двумя сторонами одной медали, луной и солнцем. То, что нужно было принять Маркусу, нужно было принять Эшрану. И как же Маркуса нужно было взять тогда. Привязать. Переделать. Это была боль и любовь, синяки и царапины, следы от пальцев и укусов. Это была кровь и сперма, пот и слёзы, слова и обещания. Так много обещаний, так много слов. Во внешнем мире Маркус был до невозможности болтлив, а Эшран всегда казался сильным и молчаливым. Но в их мире Маркус мог только рыдать. Он был вынужден бессловесно умолять и просить, пока Эшран бормотал бесконечную хвалебную песнь, признавался в любви и говорил о том, что было больно слышать. Он говорил о том, что наполняло грудь Маркуса теплом и обжигало его кожу, о том, что его сердце принадлежало этому человеку, который был выше и вокруг него, о том, что он был разрушен и сломлен, возрождён и перестроен любовью, самой сильной формой их любви, потому что они всегда имели дело с крайностями. Это было чисто. Это было идеально. Это была пытка. Эшран однажды сказал, что никто не умеет причинять Маркусу такую боль, как он, и это было правдой. Никто и никогда не заставлял Маркуса чувствовать себя так, никто даже близко не подходил к этому. — Я не могу, — выдохнул маг. Его глаза остекленели, перед ними всё плыло, когда Эшран вышел из него и быстро заменил член тремя пальцами, чтобы с отработанной точностью найти то самое чувствительное местечко. Маркус содрогнулся всем телом, когда нашёл его. Вспышка мучительной, терзающей боли пронзила его, заставив выгнуть спину. Член напрягся сам по себе, несмотря на то, сколько раз он уже кончал, и, конечно же, на то, что он был подростком. — Я не могу, пожалуйста. И это было так идеально, потому что Эшран знал, что не должен останавливаться, колебаться или даже думать о том, чтобы сдаться. Это было негласным правилом, и ничто не могло его остановить. Эшран прижался губами к губам Маркуса, не целуя его, а просто прижимаясь к ним, пока они дышали. Его челюсть была расслаблена, губы слегка двигались над губами Маркуса, щетина терлась о щетину, и Маркус едва мог почувствовать это, настолько он был измотан. Слишком занят, чтобы бриться, слишком поглощён потерями, чтобы обращать внимание на мелочи. — Можешь, — настаивал он, сильнее сжимая пальцы на члене Маркуса и безжалостно потирая то самое место, доводя его до грани безумия. — Можешь и сделаешь, потому что ты мой. Скажи это для меня. Маркус зажмурился, почувствовав приближение чего-то огромного, чего-то сухого и, возможно, смертоносного, похожего на сердечный приступ. ‘Д-да, — выдавил он, и его голос показался ему самому незнакомым. — Я твой, Эшран, твой. Эшран зарычал и схватил Маркуса за волосы, оттянув его голову назад, чтобы обнажить шею и шрам на ней, который Маркус всё ещё не знал, как воспринимать. Но Эшран не укусил его в этом месте и не попытался сомкнуть зубы поверх этой метки собственника. Рык зародился в его груди, и, пока он держал Маркуса за горло, одной рукой оттягивая его волосы, а другой доводя до оргазма, который мог бы соперничать с грёбаным апокалипсисом, он наклонился и провёл языком от ямки на ключице Маркуса до его рта, где наконец-то, наконец-то они снова поцеловались. Целовались, стонали и трахали друг друга языками так, будто в любой момент мог наступить конец света, и, возможно, так оно и было. Маркус дёрнулся в сторону, но только для того, чтобы глотнуть воздуха и не потерять сознание. — Да, вот так, — прохрипел Эшран, потерянный в безумии, потерянный в любви и во всех тех миллионах мелочей, что их разделяли. Маркус любил его, о, как он его любил. — Ты мой, и я заставлю тебя прочувствовать это в полной мере. — Он наклонился и прижался губами к уху Маркуса, говоря мягко и тихо, с шелковистой жестокостью и угрозами, облечёнными в атлас. — Ты ещё не раз для меня кончишь. Маркус открыто плакал. — Пожалуйста. — Ты будешь кончать для меня, и ты ничего не сможешь с этим поделать, мой маг. — Эшран, Создатель, пожалуйста! — Позволь мне сделать это. Я хочу овладеть тобой. Ты в безопасности, и ты мой. Ты мой, Маркус, сейчас и навсегда. Он снова заменил пальцы на член, и Маркус на долю секунды остался одиноким и пустым, это был всего лишь миг, но он всё равно всхлипнул от внезапной потери, которую тут же компенсировало возвращение этого идеального, длинного, толстого члена, погрузившегося глубоко, туда, где ему и место, где он должен был находиться. — Ты не сможешь сбежать, как бы ты не пытался, я приду за тобой, ты никуда не денешься без меня. Эшран трахал его по-настоящему, без прелюдий и поддразниваний. Всё или ничего, и Эшран не знал, как ничего не дать, он никогда не мог дать Маркусу меньше, чем всё своё абсолютное и безграничное «я». — Хочу, чтобы ты почувствовал, что ты со мной делаешь, любовь моя. Чтобы ты почувствовал, что ты делаешь со мной, как безумно ты меня заводишь. Боже, но ты слишком прекрасен. Посмотри на себя. Как я могу быть хоть на — блять — хоть на дюйм дальше от тебя? Я — а-а-а, Создатель — заставлю тебя почувствовать, насколько ты прекрасен и совершенен! Она медленно и тяжело прокатилось по позвоночнику Маркуса; приливная волна цвета жжёного золота, абсолютная, невыносимая волна восторга. Разум Маркуса рвался, как птица на привязи, пытаясь освободиться от тела, и когда волна достигла пика, член Эшрана, врываясь и выныривая, врезался в его измученное наслаждением тело и безжалостно прошёлся по больному, скользкому анусу Маркуса, наконец освободившись от напряжения. Наступило наслаждение, оргазм был достигнут, член Маркуса судорожно дернулся, не выдав ни капли жидкости, и Маркус… Маркус упал. Он упал на дно бесконечной пропасти, а затем поплыл. Он парил в мягкой, бархатистой темноте, чувствуя себя непринуждённо, спокойно, счастливо, в безопасности и абсолютно идеально. Маркус решил, что это совершенство. О, было приятно парить в этом совершенстве. Он парил, бесформенный и безликий, время не имело значения и было лишь мифом, пока он не услышал голос Эшрана, зовущий его обратно, не почувствовал, как мозолистые руки гладят его по волосам, а изрезанные шрамами губы целуют его, и он вспомнил, что у него есть собственное тело, у него есть тело. Медленно, с наслаждением он вернулся в себя и обнаружил, что в безопасности и любим, что он — Маркус Эшрана, самый обожаемый, любимый маг Эшрана. В нём не осталось ни капли сил, даже на то, чтобы поднять руки, но это было и не нужно, потому что Эшран осторожно и внимательно развязывал шёлк, который он так предусмотрительно разорвал на полоски, чтобы связать своего мага. Он развязал его, поцеловал запястья и аккуратно положил их на грудь Маркуса. А потом, словно не в силах сдержать себя, он снова поцеловал Маркуса. Глубокий, трепетный поцелуй, который тронул его так, как он и представить себе не мог, словно его разрывало на части от всего этого обожания, от того, как сильно Маркус на него повлиял. С такой любовью, с такой страстью, что это просто не могло быть по-настоящему. Никто не мог любить так сильно, не так ли? Эшран поцеловал Маркуса и совершенно излишне сказал ему, что любит его больше всего на свете. Маркус лежал без сил, обнажённый и совершенно растрёпанный. Эшран приводил его в порядок, любил его, заботился о нём так, как маг не мог себе даже представить, потому что его сознание угасало, но на этот раз по естественным причинам, погружаясь во тьму и покой с намерением проснуться отдохнувшим несколько часов спустя. — Спи, любовь моя, — сказал Эшран, поцеловав его в лоб, когда тот был чист, накинул бирюзовое атласное покрывало на плечи мага и погладил его по волосам. — Я буду здесь всё время. Маркусу хотелось улыбнуться, но у него не было сил. Он закрыл глаза и увидел золото, почувствовал вкус только Эшрана, ощутил только любовь.