Исцеление

      Насколько же Чайльду проще будет жить, если Люмин не вернется из Инадзумы.       Он думает об этом, когда сидит у себя в кабинете, гипнотизируя столешницу взглядом, когда пишет письма родным и когда муштрует своих солдат. Он обещает себе не думать о Люмин, а потому ее возможное невозвращение попадает в своего рода серую зону.       Чайльд ненавидит ложь, но себя обманывает просто мастерски.       Его раны только-только начинают покрываться корками и заживать, когда из Инадзумы приходит письмо от Синьоры — самое первое и самое короткое.       «Твоя подружка мне мешает, ее придется устранить», — всего пара строк, но они вселяют в него одновременно облегчение (он больше ее не увидит!) и ужас (он что, больше ее не увидит?!), но не успевает Чайльд придумать ответ, как за первым письмом следует второе — уже куда более тревожное.       «Путешественница вступила в Сопротивление. Сёгун отказывается вести переговоры, пока она не будет поймана. Приезжай и расправься с ней, пока этого не сделал Сказитель. Не хочу потом выслушивать твое нытье, что ты остался без реванша над ней».       Третье письмо он получает, уже сойдя с корабля в Рито. Письмо написано лично Царицей, и только сама Архонт знает, как оно опередило Чайльда.       Итак, Синьора была мертва, война в Инадзуме закончилась, переговоры с Райден — отменены, а Сказитель бежал с Сердцем Бога.       Обычно Чайльд сам устраивал хаос, и прибывать на все готовое для него было в новинку. Впрочем, приказ разыскать другого Предвестника оказался приятным сюрпризом. Еще приятнее было, что о Люмин Царица не сказала ни слова. Должно быть, Путешественница уже покинула Инадзуму… или мир живых, но об этом думать как-то не хочется.       Что ж, чем дольше они не пересекутся, тем легче ему будет ее забыть.       Так он полагает до тех пор, пока, исследуя одно из аномальных инадзумских подземелий, не слышит неуместный для столь мрачного места детский голос:       — Похоже, мы здесь не первые.       — Нетрудно догадаться, кто нас опередил, — ребенку отвечает другой голос, нежный и мелодичный.       Сердце Тартальи, только-только начавшее остывать, болезненно бьется в груди, спотыкаясь и ломая размеренный ритм. Может, ему все-таки показалось? Может, он просто окончательно тронулся?       Но нет — вот она, Путешественница, стоит посреди Мистической палаты омме в своем треклятом белом платье и всем видом говорит, что ждет чьего-то появления.       — Надеюсь, не разочаровал? — усмехается Чайльд, выныривая из-за колонны, и медленно подходит к ним. Внутри у него все замирает: как она отреагирует на их встречу? Ведь расстались они отнюдь не мирно… Впрочем, он никогда не отказывался от хорошего боя.       Люмин открывает рот, но прежде, чем она успевает произнести хоть слово, в разговор влезает незнакомка, до сих пор державшаяся за спиной Люмин:       — Привет! Я Синь Янь, — представляется девушка и даже протягивает ему руку. Он неловко усмехается и, протягивает руку для ответного рукопожатия.       — Тарталья, или Чайльд, — он бросает короткий взгляд на Люмин, словно ожидая какой-то реакции, но она вдруг фыркает и отводит взгляд, — Один…       — Один из путешественников из Монштадта! — перебивает его Паймон, и Тарталье только и остается, что таращиться на лживую мелочь. Впрочем, может, она и права, что скрывает его истинную личность: Синь Янь выглядит, как типичная жительница Ли Юэ, а они не из тех, кто благодарят за устроенный в порту хаос. — Чуть что, сразу лезет в драку!       — Верно, — неловко усмехается Чайльд и снова находит Люмин взглядом. Она, похоже, удивлена не меньше, чем он, но, в отличие от Тартальи, она выглядит еще и раздраженной — хотя и сложно сказать, кто именно в данную минуту злит ее сильнее. — В прошлую нашу встречу я доставил вам с Паймон немало хлопот, — он продолжает смотреть Люмин в глаза, и в ее взгляде что-то неуловимо меняется, — и я сожалею, — добавляет он с нажимом.       Самое жуткое для него самого — что он даже не врет. Ему действительно жаль, что он не разгадал натуру Чжун Ли, что напал на Люмин с Грязным наследием (пусть даже воспоминания о том бое до сих пор греют ему душу), что предал сам себя и вместо привычных ему честных методов прибег к играм в духе прочих Предвестников.       Но больше всего ему жаль, что там, в Ли Юэ, они так и не поговорили. И где тот беспощадный Предвестник, что всего несколько часов назад так радовался отсутствию Путешественницы на его пути?       Люмин закусывает губу и, наконец, отводит взгляд. Она не бросается на него с мечом и даже позволяет ему присоединиться к их отряду — что Чайльд расценивает как добрый знак.       На этом хорошие новости заканчиваются и начинается, наконец, исследование омме.

***

      Чайльд наблюдает за Люмин украдкой, не позволяя себе прямых взглядов. К счастью, у него, как у любого хорошего воина, действительно неплохое боковое зрение.       У Люмин тоже — а потому его фокусы очень скоро перестают быть для нее тайной. Чайльд улыбается, когда осознает, что его поймали с поличным, и чуть кивает Путешественнице, точно признавая свое поражение и здесь.       Люмин фыркает.       — Увидел все, что хотел? — спрашивает она негромко. Золотые глаза внимательно следят за Синь Янь, Сики Тайсё и Паймон, которые ушли чуть вперед. Впрочем, они не настолько далеко, чтобы в случае очередной стычки с монстрами Люмин и Чайльд не успели вырваться вперед и принять основной удар на себя.       — Отнюдь, — Тарталья качает головой и негромко смеется. Нетрудно заметить, что он напряжен, и все-таки его смех кажется искренним. — За тобой интересно наблюдать, девчуля. Ты не перестаешь удивлять.       Люмин удивленно вскидывает бровь, ожидая пояснений. Чайльд, чуть помедлив, решается на откровение:       — Ты как звезда на ночном небе. Яркая, далекая, холодная, но неизменно прекрасная.       Люмин спотыкается о собственную ногу, громко чертыхается, привлекая тем самым внимание остальных спутников, и ускоряет шаг, чтобы поскорее их нагнать. Она проносится мимо Тартальи, будто она комета, а не звезда, и не произносит в ответ на комплимент ни слова.       Она проносится мимо, и в этот момент Чайльд замечает на ее щеках легкий румянец. Он тихонько смеется, глядя ей вслед, и совершенно некстати думает о том, будет ли она краснеть, оказавшись с ним один на один.       Ответ он узнает очень скоро: будет, и еще как.       Спустя несколько часов — а может, дней? Кто знает, как идет время в этом странном месте, — Сики Тайсё открывает для них очередную дверь и первым в нее влетает. Паймон и Синь Янь торопятся следом, Люмин, все еще глядящая на Тарталью волком — за ними.       Но что-то идет не так, и в следующей комнате из всей компании оказываются только они вдвоем.       — Это твоих рук дело? — с подозрением спрашивает Люмин, стремительно разворачиваясь к Чайльду лицом. Меч сам собой возникает в ее руках, но она не направляет его на Предвестника. Ну, по крайней мере, не целится прямо в горло.       Чайльд невольно морщится.       — Хорошего же ты мнения о своем «друге из Монштадта», — хмыкает он, и его голос сочится ядом. Не в его принципах избавляться от потенциальных соперников чужими руками. Не в его принципах атаковать исподтишка.       Внутренний голос ехидно напоминает, что свои принципы он неоднократно попирал, в том числе взаимодействуя с Люмин, но Чайльд Тарталья этот голос за годы службы научился игнорировать.       А Аякса никто, как обычно, не спрашивал.       — Это были не мои слова, — холодно замечает Люмин, чуть пожимая губами, но меч все-таки убирает. Выжидает пару секунд, словно все еще ожидая удара, после чего позволяет себе чуть-чуть расслабиться.       Она медленно подходит к следующей двери и осторожно к ней прикасается. Заперто, разумеется.       — Как думаешь, что произошло? — спрашивает Люмин. Беспокойство в ее голосе ударяет Чайльда, словно мешком, а где-то в груди зудит неожиданное и неуместное желание обнять ее, чтобы хоть немного утешить.       — Скорее всего, Сики Тайсё еще слишком слаб, чтобы открывать проходы надолго, — произносит он после небольшого раздумья.       Люмин еще сильнее хмурится и обхватывает себя руками. Тарталья делает осторожный, медленный шаг к ней, почти ожидая, что она отпрыгнет и снова выхватит меч.       Вместо этого Люмин тихонько вздыхает:       — С Паймон ведь все будет хорошо? Она та еще заноза, и все-таки… — девушка замолкает, закусывая губу.       — Паймон осталась с хранителем омме и Синь Янь. За нее можно не беспокоиться, — произносит Чайльд, подходя к ней еще ближе. Вдруг чуть усмехается и добавляет неожиданно даже для самого себя, — А вот ты, милая леди, застряла один на один с Предвестником Фатуи.       Люмин еще сильнее поджимает губы. Чайльд уверен, что зря ей об этом напомнил, но мгновение спустя ее рот изгибается в улыбке, и она искренне смеется — может, чуть-чуть преувеличенно, но нервы есть нервы.       Им нужно давать выход.       — Ну да, ну да, я так… боюсь… — она насмешливо вскидывает голову, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. Видимо, Люмин пропустила момент, когда Тарталья подошел совсем близко, потому что ее дыхание от неожиданности сбивается.       Осознав, что задержала дыхание, Люмин выдыхает, делает полшага назад и бормочет что-то об исследовании помещения.       Чайльд разворачивается на пятках и, негромко насвистывая себе под нос, принимается ломать стоящие неподалеку ящики в поисках чего-нибудь полезного. Румянец Люмин действительно к лицу.

***

      Следующие два часа они методично громят комнату в попытках найти в ней хоть что-нибудь полезное. Пара ящиков с сомнительного вида картошкой да место, чтобы развести огонь — и больше ничего стоящего внимания.       Они в ловушке.       Тарталья садится у потушенного костра — очень неприятно, что никто из них не владеет пиро-элементом, — и с наслаждением вытягивается. После хорошего боя полагается не менее хороший отдых.       Он хочет напомнить об этом Люмин, которая продолжает метаться из угла в угол.       — Слушай, расслабься, я ведь пошутил, — произносит он, имея в виду свои предыдущие слова про Предвестника. — Я не причиню тебе вреда, по крайней мере, пока мы отсюда не выберемся.       С губ Люмин срывается нервный смешок, и она поворачивается к нему лицом.       — Какое облегчение, — саркастично восклицает она. — Выходит, снаружи нас ждет новая Золотая Палата? Так к чему тянуть? — в ее руке снова материализуется клинок.       Как бы Чайльду ни хотелось снова с ней сразиться, он усилием воли заставляет себя остаться на месте.       — Снаружи со мной может связаться ее Величество Царица. Если она прикажет атаковать, то я это сделаю, — говорит он спокойно и неожиданно-серьезно. Наверное, он еще никогда не был с ней настолько искренним. — Но сам я нападать не буду, даю слово.       — Слово Предвестника? — скептично уточняет Люмин, осторожно опускаясь на землю с другой стороны кострища.       — Слово Аякса, — криво усмехается он, — приятно познакомиться, кстати.       — Аякс… — негромко произносит Люмин, словно пробуя имя на вкус, и от этого по телу мужчины пробегаются мурашки. Он уже давно позабыл, каково это — быть не Одиннадцатым Предвестником, а просто Аяксом.       Наверное, он просто давно не был дома. Слишком давно, вот и сходит с ума.       — Ладно, — говорит он бодро, после чего подвигается ближе к кострищу и нерешительно тянется к своему Глазу Порчи, — Электро костер толком не зажечь, но если это будет только одна искра…       — Стой, — хмурится Люмин, — не пользуйся Глазом Порчи, пожалуйста, без нужды, — тихо просит она.       Аякс замирает, вопросительно глядя на нее.       — Я знаю, что он забирает жизненные силы. Один мой друг из-за этого уже погиб, и я не хочу, чтобы… — Путешественница осекается на полуслове и неловко передергивает плечами. Неужели она о нем беспокоится?       Прежде, чем он успевает задать вопрос, она вытягивает руку над костром и прищелкивает пальцами, с которых срывается сиреневая искра.       Несколько мгновений спустя над костром возникает дымок.       — Ты и правда не перестаешь удивлять, — произносит Аякс с улыбкой, и, наверное, впервые даже не пытается скрыть восхищение в своем взгляде. — Я обещал не спрашивать, и я не буду… просто знай, что я действительно рад, что ты становишься сильнее. Я ведь тоже не стою на месте, — добавляет он чуть хвастливо.       — Я заметила, — произносит Люмин чуть отстраненно, словно бы задумавшись о чем-то. — Знаешь, а ты ведь…       В этот момент дверь комнаты раскрывается с жутким надрывным скрипом, и перед ними появляется Сики Тайсё.       Люмин осекается на полуслове, стремительно краснеет и так же стремительно вскакивает с места, чтобы поприветствовать Сики Тайсё. Она радуется ему — вроде бы искренне, хотя, похоже, радует ее в основном то, что ее прервали.       Бумажный человечек прямо-таки ликует, что нашел хоть кого-то. Люмин начинает паниковать, что Паймон и Синь Янь остались в омме только вдвоем, и просит хранителя срочно что-то придумать, чтобы найти их.       Решения, придуманные второпях, редко оказываются верными — а потому в конечном итоге Чайльд остается в омме один. Он исследует комнаты и коридоры, собирает копии бумажного человечка, бьется с монстрами и думает.       Чайльд думает о недосказанной фразе Люмин и том, как сильно его взбудоражили одни только ее слова. Он уговаривает себя, что дело в банальном любопытстве — в конце концов, его не просто так прозвали Чайльдом, он действительно не настолько сдержанный, зрелый и равнодушный, как остальные Предвестники, он из другого теста, — но начинает осознавать правду.       Тарталья насмешливо говорит сам себе, что больше всего мы желаем то, что получить не можем, и только этим обусловлен его интерес. Тарталья станет сильнейшим в этом мире, но никогда не дотронется до звезды — так и что с того? Добившись своей главной цели, он наверняка забудет обо всех мелких камешках, что встретились ему на пути.       Где-то в глубине души, там, где еще остается место для Аякса, находится место и для истины — истины, что Аякс выбрался из самой Бездны, чтобы снова увидеть свет звезд.

***

      Когда Люмин — и остальная компания, но это сейчас совершенно не важно, — входит в комнату омме, Чайльд чувствует настоящее облегчение. Она жива, она все еще его головная боль, она явно побывала снаружи и как следует отдохнула.       Она его головная боль, но она ни в коем случае не его — об этом приходится напоминать себе, особенно когда она делает короткий жест рукой и улыбается так, будто действительно рада его видеть.       — Соскучился? — спрашивает Люмин насмешливо, подходя ближе. — По Паймон, — быстро добавляет она и совсем чуть-чуть краснеет.       У Чайльда мелькает шальная мысль, что, будь они одни, он очень хотел бы попробовать ее улыбку на вкус. Но, к счастью или к сожалению, с ними гитаристка, живая консерва и бумажный человечек. Поэтому все, что он делает — салютует путешественнице и усмехается.       Ее вопрос, разумеется, остается без ответа — тем более она знает его и так.

***

      История повторяется — несколько испытаний, несколько битв, несколько дверей, и вот они снова остаются вдвоем. Если в первый раз Чайльд сомневался, к добру ли это, то теперь он однозначно рад.       Люмин, как ему хочется верить, тоже.       — Как думаешь, долго они будут искать нас на этот раз? — спрашивает Люмин, усаживаясь на ящик. Она болтает ногами, и ее юбка то и дело задирается. Те немногие крупицы совести, что еще остались у Тартальи, уходят на то, чтобы на нее не смотреть.       — Сики Тайсё стал гораздо сильнее, у него куда больше контроля над палатой. Думаю, это вопрос нескольких часов, и ты снова меня покинешь, — усмехается он и очень талантливо прячет в словах горечь.       — Ты не пойдешь наружу? — удивленно спрашивает Люмин и даже замирает на своем ящике. — Ты хоть сам-то знаешь, сколько времени здесь провел?       — Главное, что я провел его с пользой, — пожимает плечами Чайльд, после чего, решившись, подходит к ней и присаживается рядом. Ящик протестующе скрипит под их общим весом, но, кажется, выдерживает.       Он провел время с пользой, он стал сильнее… Он не вышел на контакт с Царицей, а значит, не получил приказа навредить Люмин. Такой вакуум не продлится вечно, но украсть у судьбы еще немножко… Почему бы и нет? Да и воровство ли это, если Аякс — честный на свой собственный манер — совершенно не чувствует себя виноватым?       Люмин закатывает глаза и притворно вздыхает. Ее грудь вздымается и опадает, Чайльд видит это краем глаза — и его это неожиданно сильно волнует.       Впрочем, так ли оно неожиданно? Они несколько часов сражались, потом, наконец, получили передышку… По телу стремительно разливается знакомое тепло, и Чайльд чувствует себя пубертатным юнцом, впервые оказавшимся вблизи хорошенькой девушки.       Со злости — сложно сказать, на что именно — он ударяет кулаком по ящику, и тот, не выдержав такого произвола, рассыпается в щепки. Чайльд чуть чертыхается и вскакивает на ноги. Рядом с ним тонко вскрикивает не ожидавшая этого Люмин — и он рефлекторно хватает ее за руку и тянет на себя. Грубо, не рассчитав силы, не рассчитав ничего.       Она врезается лбом в его грудь, вскидывает голову и замирает, приоткрыв губы.       Чайльд все еще сжимает ее запястье, и ей от него никуда не деться. Она, сказать по-правде, и не пытается. Она крепко-накрепко прижата к нему, он чувствует каждый ее изгиб, чувствует ее тепло. Чувствует, как по его спине бегут мурашки, а вся кровь в теле устремляется к члену.       Если в таком положении у него встанет, она просто не может этого не заметить.       — Не хочешь сразиться? — спрашивает он чуть хрипло. Он ослабляет хватку на ее запястье — настолько, чтобы она смогла вырваться, если пожелает, но не настолько, чтобы совсем ее отпустить.       — Хочу, — отвечает Люмин голосом чуть более низким, чем всегда, а потом вдруг приподнимается на носочках и целует его.       Он отпускает, наконец, ее руку, и та мгновенно оказывается в его волосах. Тонкие и нежные пальцы Люмин неожиданно грубо тянут рыжие кудри, но Аяксу совершенно плевать. Если она сейчас материализует меч и проткнет его насквозь, он не заметит.       В его руках — воплощение чего-то правильного, светлого, запретного. Люмин выгибается ему навстречу, чуть откидывает голову, открывая доступ к длинной белой шее и тонким ключицам. Он чуть прикусывает кожу, и Люмин стонет в голос.       Ее громкие «ах» как-то неожиданно переплавляются в более тихие «Аякс», и его мозг отключается окончательно. Она пахнет пылью омме, монстрами, с которыми они бились, и кровью, но даже под ними он чувствует тонкий и дурманящий запах ветряных астр.       Запах свободы… Запах вседозволенности.       Аякс нехотя отпускает ее, и Люмин протестующе стонет, одной рукой цепляясь за лацкан его пиджака. Он смеется сквозь поцелуй и поспешно расстегивает злополучный пиджак, чтобы как-то уронить его на пол палаты, после чего резко садится и тянет Люмин к себе на колени. Второй раз за сегодня она падает, и второй раз он охотно ее ловит.       Они оба целуются слишком отчаянно, чтобы прелюдия длилась долго. Их языки снова сплетаются и отталкиваются, Люмин кусает губу Аякса почти до крови. Он в ответ сжимает ее бедро настолько сильно, что они оба знают — назавтра ее кожа будет расцвечена синяками. Грубо, первобытно, искреннее… Аякса ведет от ее тепла и ее запаха, он сильнее прижимает ее бедра к своим и трется сквозь слои ткани.       Люмин стонет прямо ему в рот и еще отчаяннее тянет его волосы.       Они даже не раздеваются до конца.       Аякс кое-как стягивает одну из своих перчаток и запускает руку в ее белье. Она горячая, очень-очень влажная, и от запахов ее возбуждения и ветряных астр его собственное возбуждение становится почти болезненным.       Люмин практически насаживается на его пальцы и шумно дышит. Пару секунд спустя он, наконец, находит клитор, и Люмин в его руках словно прошибает током. Учитывая, что они оба так или иначе владеют Электро, это может даже не быть фигурой речи.       Аякс не хочет спешить, но и медлить уже невмоготу.       — Давай, — шепчет Люмин и сама тянется к его ремню чуть дрожащими руками.       …Близость — тоже сражение. Движение в унисон, столкновения, сбивчивое дыхание. Но в этом сражении им все равно, кто кого побеждает и кто кому поддается.       Несколько долгих минут, несколько рваных, глубоких толчков — Люмин обмякает в его руках с тихим, неслышным почти стоном, и почти замирает, потонув во вспышке удовольствия. Она безумно теплая и влажная, ее оргазм пульсирует вокруг его члена, и Аякс точно так же ломается всего несколько секунд спустя.       В голове воцаряются одновременно тяжесть, легкость и пустота — Люмин все еще лежит на нем, пытаясь восстановить дыхание, и он тихонько поглаживает ее по спине, очень жалея, что под пальцами — ткань платья, а не обнаженная кожа.       Возможно, когда-нибудь они повторят это правильно, но сейчас Люмин медленно садится и отстраняется. Она не смотрит ему в глаза, и Аякс понимает, что снова совершил ошибку по отношению к ней.       — Люмин… — нерешительно начинает он, заводя руку в волосы. На голове у Аякса стараниями девушки царит полнейший бедлам, но и в самой голове не лучше. Нужные слова все никак не находятся, и он замолкает.       — Жалеешь? — спрашивает она отстраненно, но за маской безразличия слышится что-то, что ему не удается распознать. Обида? Злость? Что бы то ни было, она имеет на это полное право.       — И да, и нет, — он качает головой. — Я давно этого хотел. Давно хотел тебя, — добавляет он, и Люмин наконец-то вскидывает голову и смотрит ему в лицо, пусть ее собственное выражение и остается нечитаемым, — просто…       — Все действительно просто, — говорит она, и в ее глазах словно зажигается свет.

— Нет, Люмин, — теперь настает его черед отводить взгляд. Аякс находит ее руку и чуть сжимает — бесконечно нежно и невесомо.       Полная противоположность тому, как минуты назад он держал ее саму.       — Я не покидаю омме, потому что здесь могу притворяться твоим другом. Но снаружи я снова стану Предвестником Фатуи, а ты — Путешественницей. У тебя своя цель, у меня — своя. Наверное… — он замолкает, не решаясь произнести слова, которые пугают его самого.       То, над чем он думал все то время, что оставался в омме наедине с самим собой. Все то время, что был Аяксом, а не Чайльдом Тартальей.       Люмин кладет свою руку поверх его и тихонько сжимает. Этот жест придает ему сил и вместе с тем ранит. Но куда сильнее его ранят собственные слова.       — Наверное, если бы мы встретились раньше, то я, может, никогда не стал бы Предвестником.       Люмин пораженно замирает.       Аякс не умеет читать мысли, но он и без того понимает, что должно твориться у неё в голове. Признание поражения перед ней… намного сложнее и вместе с тем искренней, чем какие-либо слова любви.       Несколько бесконечно долгих секунд она молчит, и не слышно даже ее дыхания, но потом она выдыхает, подается вперед и целует его.       Чайльд не отвечает на поцелуй.       — Ты — Путешественница, — произносит он со странной смесью восхищения и горечи в голосе, — ты еще в самом начале своего пути, и кто знает, кого тебе еще предстоит встретить. Кто знает, кому тебе придется сказать «если бы мы встретились раньше».       Люмин подается назад, но отчего-то не спешит вырывать свою руку из его руки. Больше всего ей хочется вскочить на ноги, выхватить меч и напасть на него — ее рабочая рука мелко-мелко подрагивает, словно девушка пытается нащупать рукоять. С неожиданной для себя апатией Чайльд вдруг понимает, что, напади она на него сейчас, он и не подумает сопротивляться.       Люмин вдруг пожимает его руку и переплетает их пальцы. Чайльд удивленно вскидывает голову и смотрит ей в глаза. Они блестят невыплаканными слезами, а губы мелко-мелко дрожат.       Люмин, наконец, вырывает руку, вскакивает на ноги и отходит от него на несколько шагов.       — Ты прав, — говорит она чуть более высоким и надрывным голосом. Полный контраст от того, как она звучала в его объятиях, — Мы друг друга даже толком не знаем, — На ее губах вдруг возникает ядовитая усмешка, которая кажется совершенно неуместной и чужой, — И это совершенно ничего не значило.       Прежде, чем Аякс успевает остановить ее, возразить или взять свои слова назад, дверь комнаты отворяется, и в нее влетает Паймон в сопровождении Сики Тайсё.       — Скорее, Синь Янь нужна помощь! — вопит она и указывает пальцем на проход за своей спиной, откуда вырываются языки пламени и слышится рев сразу нескольких монстров.       Момент упущен, но Чайльд уверен, что это не страшно, и ему еще представится возможность поговорить с Люмин.       Люмин понимает это — а потому в тот же день отбывает на Ватацуми, оставив после себя отчет для Кудзе Сары и несколько саднящих царапин на груди и плечах. Он почти срывается за ней следом, но получает запоздалый приказ Царицы вернуться в Снежную на похороны Синьоры. Несмотря на провал с поисками Скарамуччи, он получает разрешение на какое-то время остаться со своей семьей в Снежной.       Отпуск правильнее трактовать, как запрет на возвращение в Ли Юэ или Инадзуму, и его уверенность истаивает, как снег, что он приносит на обуви в родительский дом. Там, где еще недавно жила надежда, что им удастся договориться, остается только отчаяние — грязная и бездонная лужа, в которой он тонет.