Стрела и меч

Гроуви всегда был крепким орешком. Каждое ранение, каждый синяк, ссадину, рану, перелом — все он переносил со стойкостью, достойной бога иопов, даже когда Сэдлигроув не знал, что он им и являлся. Он игнорировал раны в бою и упорно шел вперед, на чистой упертости, азарте и праведном гневе. И когда все заканчивалось — он отключался, проваливаясь в тяжелый черный сон, и спал, спал все свободное время, спал, пока тело не восстанавливалось окончательно. Затем все повторялось снова. Шрамы — украшения иопа, ранения — символ доблести и чести, знак силы и уважения. Их принимают с благодарностью, и никогда, никогда не жалеют о них. Никогда не плачут от боли, никогда не страдают. Никогда не проявляют слабость.

***

Евангелина медленно открыла глаза и проморгалась. Вокруг было темно, только лунный свет падал из окна, окрашивая все вокруг в бледные голубые оттенки. Ева недовольно застонала, зажмурилась обратно, не понимая, отчего она проснулась посреди ночи, и перевернулась на другую сторону, вытягивая руку, чтобы положить ее на мужа — ощущение его присутствия всегда ее успокаивало. Пальцы упали на простынь. Ева удивленно открыла глаза, глядя на пустое место рядом с собой. Постель была еще теплой, а сверху на ладонь кра падала тень. Гроуви сидел на краю постели, сгорбившись, и сжимал свое плечо пальцами, так сильно, что те дрожали. — Гроуви? — негромко позвала Ева обеспокоенным голосом, садясь в кровати. — Гроуви, что такое? Сэдлигроув сильнее сжался, наклоняясь ниже, и его голос, наигранно беззаботный, дрожал. — Все в порядке, Ева. Ложись спать. Он дрожал, видела Ева, сжимая пальцы на разодранном плече, на уродливом багровом шраме. Драконьи зубы отпечатались у него на коже, когда они, острые, словно демонские клинки, рассекли плоть и раздробили кости. Когда он пронесся по грани между жизнью и смертью, спасенный только своими божественными силами, из-за которых рана мгновенно закрылась. А потом их больше не было. И он не хотел снова их обретать. — Тебе больно? — тревожно спросила Евангелина, протягивая ладонь в сторону мужа, но тот только замотал головой. — Нет, все хор-рошо, — ответил он с едва заметной запинкой. — Пожалуйста, ложись спать, Ева. — Гроуви- — Евангелина! — огрызнулся он, впиваясь ногтями в шрам. Ева замерла, глядя на его трясущуюся фигуру, на опущенные уши и то, как он нагнулся еще ниже. Его голос, теперь наполненный виной и усталостью, дрожал. — Прости. Пожалуйста… Пожалуйста, ложись спать… Ева опустила руки, тяжело вздыхая. — Ладно. Гроуви чуть расслабился. А затем простынь легла ему на плечи, укрывая спину, пряча руку и шрам. Ева привалилась к нему, осторожно обнимая Сэдлигроува со спины. — Ева?.. Он чуть повернул голову, опуская на нее недоуменный взгляд. Если бы Ева открыла глаза, она бы увидела, как на его ресницах все еще сверкали мелкие, болезненные слезы. Но Евангелина не глядела на него и просто сидела рядом, прижавшись щекой к его спине, обнимая его. — Все хорошо, Гроуви, — сказала она тихо. — Я ничего не вижу. — Я не понимаю, о чем ты… — Дети спят. Все хорошо. Никто ничего не увидит. — Ева… — И я буду здесь, если буду нужна тебе. Мне все равно, будь ты бог или кто-то еще. Если тебе больно, я буду рядом. Я не смотрю. Ты можешь делать, что угодно. Но я буду рядом. Гроуви вздрогнул — Ева почувствовала — и расцепил хватку на своем плече. Он молчал, только рвано дышал, и изредка втягивал воздух сквозь зубы. Когда его ладонь легла на ее, все еще покоящуюся у него на груди, Ева позволила себе чуть расслабиться. Его горячие слезы, падающие на ее кожу, совсем ее не пугали. Гроуви всегда был крепким орешком — и за его стойкость Евангелина и любила его, помимо многих других вещей. Но она не собиралась смотреть, как из-за своего упрямства он страдал. На его плече был уродливый багровый шрам. Это был шрам, знаменующий их с Юго победу над Огрестом, великим злом, угрожавшим Миру Двенадцати более тысячи лет. Это был шрам, говорящий о его доблести громче, чем статуя в королевстве Садида. Это был шрам, которым нужно было гордиться, которым он обязан был бахвалиться и хвастаться, как истинный иоп. Но Гроуви прятал его под плащом, и только отшучивался, если разговор касался этой темы. Ева знала, что ему было больно. Она не собиралась оставлять его одного. — Ева… — хрипло позвал Гроуви, сжимая дрожащие пальцы у нее на ладони. — Я здесь, Гроуви, — отозвалась она из-за его спины. — Спасибо… — Всегда пожалуйста, — улыбнулась Евангелина, поднимая голову и осторожно целуя мужа в щеку. — Я люблю тебя. Гроуви едва слышно фыркнул, улыбаясь, и обернулся, обнимая жену и прижимая ее к своей груди. — Я люблю тебя сильнее…