Стрела и меч

У Голтарда всегда было острое чутье. Подарок ли отца или матери, а может, отточенный годами навык, он не знал, да и неинтересно ему было. Но факт оставался фактом — он чуял, чуял больше, чем обычный иоп. Ему ни по чем было расстояние, ни по чем ранения и даже успевшая коснуться его смерть. А еще ему было абсолютно все равно на все судачества о его роде — коль хотят считать иопов тупоголовыми дикарями, ну и пусть считают, что злиться на убогих. Он-то знал, как дела обстоят на самом деле, и ученик его доказал, что прекрасно понял этот важный урок. Поэтому когда, размеренно тренируясь, он ощутил, как грудь пронзило клинком острее, чем его собственный меч — Голтард все понял. У него даже затряслись руки, даже колени дрогнули, когда он остановился и поднял ладонь к груди. Для кого-то, настолько запятнанного кровью, как он — так явно ощутить чью-то смерть было чем-то из ряда вон выходящим. «…я становлюсь легендой.» Голтард поднял глаза в небо. Облака смотрели на него, издеваясь. А затем какое-то странное, полу-болезненное, полу-успокаивающее, ощущение заскреблось где-то в затылке. И Голтард решительно не знал, что ему думать. Так что он не думал вовсе. Просто ждал, прислушиваясь к чутью. Когда оно смолкло, Голтард повернул голову, прищуриваясь, приглядываясь, и сорвался с места.

***

В королевстве Садида стоял почетный траур. Даже цветы повсюду цвели как-то уважительно-застенчиво, будто отдавая дань павшим в битве. Имена, подношения. Их было много — десятки, солдат и стражников. Садида, погибшие за свое королевство. Иоп. Статуя была сделана добротно. Из старого, крепкого дерева. Скульпторы постарались — он будто бы и вправду стоял на своем постаменте, гордый, отважный. Только улыбался не так широко, как обычно. Голтард молчал, скрестив руки на груди. Светлячки летали вокруг, мягко освещая пространство, одинокую поляну в лесу, сплошь уставленную вазами с букетами. Было так тихо, что иоп слышал, как шевелилась трава. Думать он не хотел. Да и о чем? Его ученик погиб. Тот, за кем он обещал присматривать, кого клялся подготовить, был мертв. Но только несколько минут. Голтард закрыл глаза, опуская голову, хмурясь. Чутье отзывалось, но отдаленно, рассеянно, как будто он пытался углядеть солнце сквозь туман. Гроуви был где-то между жизнью и смертью, он был где-то, до куда Голтард не смог бы добраться, даже если бы попытался. И он до боли хорошо знал, что как бы рад ни был ученик увидеть его, он не должен был его спасать. Это не его бой. Не его дело. Не его смерть. Голтард понимал, все понимал, и безмерно уважал Перседаля за его отвагу, за его подвиг и за то, что он продолжал бороться. Гордился им, даже. Сильно, сердечно гордился. И верил. Из леса донеслись шаги — легкие, неровные. Голтард бросил быстрый взгляд через плечо, прежде, чем исчезнуть в темноте меж деревьев.

***

Ева замерла у скамейки, промаргиваясь. Ей, должно быть, показалось. Нет, обязано было показаться — от усталости и тоски. После того, как пир в честь победы над Ноксом окончился, она практически сбежала из дворца — едва успев перекинуться с Амалией грустными улыбками, кра, прямо в своем парадном наряде, ушла к нему. Сжимая в руках книгу, от которой в темноте все равно не было никакого толка, Ева шла по опустевшим из-за пира улицам, ни на кого не глядя и не обращая внимания. И когда она вышла из-за деревьев к поляне, на мгновение — на одно, краткое мгновение, — ей показалось, будто она разглядела в мягком сиянии светлячков знакомые рыжие волосы. Будто даже блеснули в темноте медово-карие глаза. Ева замерла, вцепившись в спинку скамейки, и молчала, поджимая дрожащие губы. — Я начинаю видеть тебя во всех вокруг, — попыталась улыбнуться она, делая вид, будто на ее глазах вовсе не выступили слезы. — Но знаешь, никто не похож… Ты один такой… Иопоголовый… Ветер ласково гладил ее по щекам, и Ева сглотнула, опускаясь на скамейку, и дрожащими руками открыла книгу. Цветы медленно качались от дуновения, будто кивая. Деревья перешептывались, словно рассказывая друг другу секреты.

***

И будучи уже за тысячи лиг, Голтарду показалось, будто на мгновение он увидел солнце. Все еще сияющее, все еще горящее диким и живым пламенем. Так что Голтард улыбнулся, только одним уголком губ, желая удачи. И верил в него.