Стрела и меч

Честно сказать, Ева устала. Она просто хотела упасть лицом в подушку и спать, спать, спать, пока тело не перестанет подчиняться мозгу, пока все вокруг не утонет в уютной черной паутине забытья. Но вот беда — у ее трехмесячной дочери резались зубы. А еще у ее дочери был такой же трехмесячный брат, которому она не давала спать ночами. Эти иопы с их клыками… Вечно летят впереди индюдрака, даже в таком возрасте. Ева вздыхала, поднимаясь с кровати, и шла в детскую, мягко гладить детей по волосам и шептать им сказки, пока те наконец не засыпали. Сэдлигроув в это время обычно либо не просыпался вовсе, либо застенчиво стоял в дверях, пока Евангелина кивком не подзывала его и не клала ему на руки одного из детей. Он держал их, как маленькие хрупкие сокровища, даже Элили, которая за свои неполные четыре месяца уже успела поставить отцу несколько синяков. И когда Гроуви сидел рядом с ней, на полу, привалившись головой к ее ногам, держа кого-нибудь из малышей на руках, Евангелина особенно его любила. Этой ночью у нее не было сил даже глаза раскрыть. Она хмурилась, пытаясь заставить себя разомкнуть веки и подняться с постели, но будто сам воздух придавливал ее, не позволяя даже пошевелиться. Элили плакала в детской, Ева слышала, и было вопросом времени, когда проснется Флопин. Кра тяжело вздохнула, подтягивая дрожащие от усталости ладони к груди, но остальное тело упрямо отказывалось шевелиться. Второй тонкий голос присоединился к плачу, и Евангелина снова нахмурила брови, сонно прося саму себя подняться. Простыни зашевелились, и Евангелина услышала шумный выдох, почувствовав, как исчез вес с другой стороны постели. Даже удивление не могло пробить туман усталости, но Ева все же заставила себя не упасть в дрему, прислушиваясь. Под ногами скрипел пол — едва слышно, сквозь детский плач. Ева все же смогла повернуть голову в сторону двери, и приоткрыть глаза. В коридор из детской упала тонкая полоска приглушенного света. — Какие же вы громкие, бунтари… Тепло само по себе разлилось в груди Евангелины, делая сон еще более соблазнительной возможностью, но она продолжала смотреть своим затуманенным усталостью взглядом в открытую дверь. Она слышала, как Гроуви, причитая, взял кого-то из детей на руки — кажется, Элили. — Тише, зайка, ну… Давай не будем будить маму… Последовавшие за этим особо громкий всхлип и тихое «ау!» ознаменовали новый синяк. — Говорил я ей, не надо меня обзывать… Вы меня теперь не любите совсем… — как-то почти печально пробормотал Гроуви, и Ева едва заметно улыбнулась. Дети души в отце не чаяли, особенно когда он начинал пересказывать какое-нибудь из их приключений. Правда читать их на ночь было совершенно нельзя — потому что и Гроуви, и двойняшки после них испытывали желание что-нибудь срочно натворить. А уж все втроем они представляли собой страшную смесь. — Элили, пожалуйста… Ева услышала, как дочка недовольно замычала, и как в тон ей заканючил Флопин. — Фло, ну не смотри на меня так… — голос Гроуви звучал почти виновато. — Покормить я вас все равно не смогу… Оба малыша снова заплакали, и Гроуви, растерянный, Ева слышала, пытался найти решение. Так пытался, что даже позвал Рубилакса, который висел на стене в коридоре. — А я-то что? Я с детьми обращаться не умею, сам разбирайся, — проворчал шушу в ответ, но Ева знала, что его напущенная грубость скрывала такое же беспокойство, что обуревало незадачливого отца семейства. Гроуви снова шумно вздохнул, и, кажется, взял обоих младенцев на руки. Ева снова глубоко вдохнула, собираясь с силами — забота Гроуви грела ее сердце, но она прекрасно знала, что с обоими малышами он не справится. Надо было снова спасать ее рыжего героя, на этот раз — от их собственных детей… — Все хорошо… Ева замерла, вдруг захлопав глазами. Ей… Ей не показалось? — Поверь, все хорошо… Я никогда не оставлю тебя одного… Я буду рядом, и буду сражаться бок о бок с тобой… Гроуви пел. Тихим, мягким голосом, сквозь утихающий детский плач, он пел нечто успокаивающее, наполненное любовью и нежностью. Колыбельную. Простынь наконец зашевелилась, и Ева кое-как поднялась на локтях, все еще глядя на тонкую полоску света в коридоре. — Все хорошо, поверь, все хорошо… — постепенно плач стих, сменившись редким гуканьем, пока, наконец, в тишине не раздавался только голос Сэдлигроува. — Я буду с тобой в самый темный час, и до самого конца, я буду рядом, и буду сражаться бок о бок с тобой… Ева тихо поднялась с постели и медленными, едва слышными шагами, вышла в коридор. Приглушенный свет ночника в детской падал из-за двери, но совсем не резал глаза. Нежная улыбка сама собой расцвела у нее на губах, когда девушка заглянула внутрь. Гроуви сидел на полу, привалившись спиной к небольшому дивану, на котором обычно сидела Ева, когда успокаивала малышей. Оба младенца — и Элили, и Флопин, — беззаботно сопели у него на руках, прижимаясь к теплой отцовской груди. Да и сам Гроуви сидел с закрытыми глазами. Только стоило Еве чуть коснуться двери, как иоп пошевелил ушами и, сонно моргая, поднял голову. Евангелина улыбнулась ему, проскальзывая в комнату, и осторожно перетянула дочь в собственные руки. Гроуви помог ей, мягко улыбаясь в ответ. — Не знала, что ты умеешь петь колыбельные, — едва слышным шепотом произнесла Ева, укладывая Элили в колыбель и укрывая ее одеялом. — Не думал, что сработает, — пожал плечами Гроуви, отвечая ей так же тихо. Евангелина осторожно взяла у него из рук маленького кра, фыркнувшего во сне. Гроуви смотрел на детей таким взглядом, что и самой Еве становилось теплее. — Это старая иопская колыбельная… Я ее когда-то совсем давно слышал… Только мелодию и помню, наверное… Ева, поправив одеяло и поцеловав Флопина в лоб, обернулась к возлюбленному. Улыбаясь, она присела на диван и похлопала по месту рядом. Гроуви, вопросительно посмотрев на нее, безропотно поднялся, перебравшись с пола на подушки. Ева обняла его за руку, положив голову ему на плечо, заставляя Перседаля только удивленно хлопать глазами, и тихо попросила: — Спой ее еще разок… Гроуви молчал несколько мгновений, а затем приобнял девушку, падая на диван и утягивая ее за собой, чтобы не пришлось спать сидя. Ева только выдохнула, улыбаясь, и крепче обняла его. — Все хорошо, поверь мне, все хорошо…