Черновик судьбы: Во имя любви

Лодка, выданная им ведьмами, оказалась больше и удобнее той, что они брали прежде. В надстройке имелись откидные полки для сна и даже магическая жаровня. А главное, здесь было совершенно сухо. И все же путешествие давалось ей тяжелее, чем в прошлый раз. Селию непрерывно мутило, голова раскалывалась, а иссохшую кожу хотелось расчесывать до крови. Она не могла ни разговаривать, ни читать, и просто лежала на полу, поближе к источнику тепла. Окку устроился с другого бока. Было непривычно, что рядом нет Ганна, слишком пусто и тихо. Сафия читала, подвесив над книгой магический шарик, Каэлин лежала на своей полке лицом к дощатой стене. Карнвир свернулся в углу, молча поблескивая на всех желтыми глазами, а его хозяин, разумеется, предпочел мокнуть под снегом и брызгами, зато в гордом одиночестве. Он снова с ней не разговаривал и держался в стороне, словно не было того теплого поцелуя перед порталом в Тень. И в разговоре с Каэлин поначалу помалкивал, хотя Селия видела, как он разозлился, узнав о своей смерти от ее рук. Каэлин, увидев и ее, и его, все вспомнила. И это оказалось вовсе не так весело, как представляла себе Селия. Ее плечи задрожали, голова опустилась, и она рухнула на колени, спрятав лицо в ладонях. Сьюза и Ефрем переглянулись, и Селия увидела боль и непонимание в их взглядах. — Голубка, — прошептала Сьюза, присев рядом с сестрой, — ты ведь не могла! Это неправда! Ты не такая... Но Каэлин лишь сдавленно вздохнула сквозь стиснутые зубы. Селии стало неловко от этой сцены. Она пожала плечами: — Смогла. Я не могу ее оправдать, но понять — могу. От отчаяния многие делают страшные вещи. Каэлин увидела, что все ее усилия пошли прахом. Поход Акачи оказался фарсом, и даже Зоаб со своей бандой не в силах изменить миропорядок, который установили боги. Каэлин стремительно вскочила на ноги и устремила на нее горящий взор: — Ты! Ты предала их! Селия спокойно кивнула: — Да. Поэтому ты предала меня. Но убила не меня, а невиновного. По-твоему, справедливость выглядит так? Бишоп все же не выдержал, с отвращением сплюнул и процедил: — Справедливость? Она меня грохнула, а я в ответ спас ее щенков! Справедливостью тут и не пахнет, как по мне. — А потом поглядел на вновь поникшую Каэлин, и его губы скривила ядовитая ухмылка: — И ты тоже старалась зря, дорогуша. Жрица бога милосердия переступила через свои принципы, стала убийцей — а ничего не изменилось. Стена Неверующих будет стоять, как стояла, еще очень и очень долго. Хоть ты и сломала себя. Обидно, правда?.. Селия поерзала, поглубже зарываясь спиной в теплый мех Окку. Голод вновь громко зашептал ей, какой сладкой будет призрачная плоть бога-медведя. На нее накатил новый приступ жуткой тошноты, да и на душе было премерзко. Окку помедлил и прикрыл ее сверху тяжелой лапой в утешающем жесте. Может, Бишоп дуется, потому что подумал, будто она простила Каэлин его смерть? Посчитал, что брать Голубку и вовсе не стоило? Там, в Тени, он больше не вмешивался в разговор, лишь поглядывал на всех презрительно. И когда Каэлин сказала, что отправится с ними, чтобы искупить свое преступление, просто взял и вышел из храма. Она вдруг подумала, что Бишоп слишком долго сидит на ветру и холоде, и ее раздражение сменилось беспокойством. Он, конечно, рейнджер и ледяное посвящение берсерков почти прошел, и вообще, сам лучше знает, как ему поступать... Но, может, все-таки позвать его сюда? Тут есть свободный угол, пусть дуется там. Хотя, было бы лучше, конечно, если бы не дулся, а обнимал. Селия снова вспомнила тот чудесный поцелуй, и из ее глаз едва не закапали слезы. Может, она сходит и поцелует его сама? В самом худшем случае Бишоп ее прогонит. А в лучшем они помирятся. Селия вздохнула, аккуратно выбралась из-под теплой лапы Окку, завернулась в овчинный плащ и, пошатываясь от слабости, вышла на палубу. Ветер тут же бросил ей в лицо мелкий снег, немного прочищая голову. Бишоп вновь сидел на корме, привалившись к стене надстройки, и таращился в черную воду. На нее он, конечно же, не взглянул. Селия приблизилась, придерживаясь за стенку надстройки, без спроса оседлала его колени и обвила руками шею. Его кожа оказалась холодной на ощупь, но вовсе не такой ледяной, как она опасалась. Бишоп замер, и от удивления в его взгляде Селия почувствовала радостное предвкушение. Ей ужасно захотелось удивлять его и дальше. Она, едва касаясь, провела своими сомкнутыми губами по его. А потом еще раз — так же медленно, легко и нежно. И ощутила, как изменился ритм дыхания Бишопа. Он подался к ней, обхватил за плечи, прижал к себе, но превращать это касание в поцелуй не спешил. Словно позволял ей продолжать делать то, что она задумала. Селия слегка улыбнулась и провела губами по его колючему подбородку, затем скользнула по нему сначала щекой, потом лбом. И вновь вернулась к губам, тронула их, будто пробуя на вкус. Оставила на них несколько невесомых поцелуев. Слегка лизнула самый краешек рта. Ее сердце плавилось сейчас от любви и невыносимой нежности. Ей так хотелось показать ее, поделиться ею! И губы Бишопа дрогнули в ответ, неуверенно копируя ее движения. Селия вдруг подумала, что он уступает ей инициативу уже не в первый раз. И эта мысль вдруг показалась ей невероятно важной и ценной. Она позволила своим губам разомкнуться и превратить эту ласку в настоящий поцелуй — все еще немыслимо легкий и мягкий. В нем не было желания, лишь разделенная жажда тепла. Селия гладила шею и затылок Бишопа, его пальцы запутались в ее волосах, и ей казалось, что они вдвоем творят сейчас какое-то волшебство. Строят еще один хрупкий мост от души к душе. Когда они, наконец, прервались и замерли, обнявшись, Бишоп заговорил первым: — Что, снова Голод допек? Селия помотала головой: — Просто соскучилась. Кажется, она опять его удивила. Потому что Бишоп немного помолчал, а потом пробормотал ворчливо: — Ты как твой хорек. Тот тоже заявлялся к Карну незваным, ластился и играть пытался. Почему-то совсем его не боялся. — Я тоже прихожу незваной? — Селия улыбнулась. — Тоже не боишься, — руки Бишопа сжались чуть сильнее. — Даже когда я тебя за горло держал, не боялась. Злилась, обижалась, но не боялась. Зато обижалась и злилась поразительно часто, — добавил он, хмыкнув. — Может потому, что ты часто меня злил и обижал? — буркнула Селия. На лице Бишопа словно тут же захлопнулось какое-то окно, оно сделалось холодным и отстраненным. Только что построенный мост начал звенеть, осыпаясь. — Ой, ну нет! — воскликнула она и обхватила его щеки ладонями. — Только не молчи! Говори со мной! Если я что-то не то брякнула — так и скажи. Объясни мне, что не так, чтобы я больше этого не делала. Говори со мной, Бишоп, пожалуйста! Селия с отчаянием поцеловала его в щеку и приникла к груди, словно хотела сохранить это ускользающее тепло. Но чужое тело оставалось холодным и твердым. Искра погасла, как не было. И выплеск сильных эмоций добил ее окончательно. У Селии жутко закружилась голова, в ушах зазвенело от слабости, и сил на то, чтобы цепляться за ставшие жесткими и неподатливыми плечи, больше не стало. Ее пальцы разжались, и руки упали вдоль тела. Голод тут же оглушительно зашелестел, заныл, рассказывая, что душа возлюбленного может стать самым изысканным деликатесом на свете — гораздо вкуснее, чем друга! Самым вкусным, что есть на свете! — Ай, заткнись, и без тебя тошно, — всхлипнула она обессиленно в волглый шерстяной плащ Бишопа. — Ненавижу тебя. И холод этот, и сырость. Сколько можно? Я уже не могу... — Эй, ты чего? — встревоженный голос Бишопа троился и плыл. И прежде, чем сознание окончательно ее покинуло, Селия услышала злорадный вой Голода. Больше не было боли и тошноты. Не было страха. Она захотела открыть глаза и поняла, что глаз тоже не было. Как не было и ее самой. Не было совсем ничего — только бесконечный мрак. Темнота, в которой она оказалась, не была Тенью — холодной черной водой, под которой прячется недобрая и странная жизнь. Не была она и Тьмой — обителью смерти и источником силы не-мертвых. Она была... Ничем? Пустотой. Наверное, похожей на ту, в которой Ао в предвечные времена зажег свой огонек и дал начало вселенной. Но кто зажжет огонек сейчас? «Ты станешь частью меня, частью Ничто», — эти слова не прозвучали и даже не появились чужим призраком в голове. Головы ведь не было — и этих слов тоже не было, но все же Селия их поняла. И поняла, что это наступит скоро — вот-вот. Ведь прямо сейчас Голод сжирает всех, кто был ей важен и нужен. И после этого Ничто выплеснется, наконец, наружу и начнет пожирать миры и богов — медленно и неотвратимо. А когда поглотит все, застынет навек. Впрочем, времени тогда тоже не будет... Покой. Вот, что все это означало. Никакой спешки, никакой ответственности, никаких долгов. Разве это не чудесно? Но что-то мешало ей насладиться покоем — словно заноза, крепко засевшая в памяти. Какое-то слово, что было для нее сильнее смерти. Не просто слово — имя! — Нет! Не смей, остановись! — приказала Селия Голоду. Но как она могла ему приказывать? Она была такой маленькой и слабой, а Голод — огромным, почти всемогущим. Но он все еще ее слышал. «Дай мне что-то взамен. Всех твоих друзей? Весь этот мир?» — Забирай. Я уже устала всех спасать! Сожри тут все, но не раньше, чем Бишоп уйдет в другое место! Ты не такой уж и быстрый, а люди живут так недолго... Когда ты сожрешь Торил и пойдешь дальше, он успеет состариться и умереть. Но не из-за меня, нет-нет. Только не из-за меня! Договорились? «Договорились...» Когда злорадный хохот отзвучал, Селия открыла глаза. Она лежала на полу каюты, головой на коленях Каэлин. Бишоп, Сафия и Окку стояли рядом и глядели на нее. Бишоп быстро отвел глаза, сжал челюсти и покачал головой: — Ну ты даешь... — Вы живы, — Селия попыталась улыбнуться, но сил не хватило даже на это. — Ты разговаривала с Голодом, — бас Окку прозвучал гулко, с переливами рокочущего рычания. — И пообещала отдать ему наш мир. На чьей ты стороне, Пожирательница? — Она уже предавала нас — ради этого человека! — Каэлин дернулась, словно собралась смахнуть ее со своих коленей, но передумала. Лишь метнула крыльями по занозистому полу. — Мы все совершаем порой ошибки и поддаемся слабости, — возразила Сафия. — Голод все еще на поводке, а слова — это просто слова. — Бредила, говорю же! — буркнул Бишоп раздраженно. — Если и дальше будет только водичку цедить, у нее не от проклятия, а от обычной голодухи крыша съедет. Когда тело само себя жрет, так бывает. — Я все еще тут вообще-то, — напомнила Селия хрипло, со стоном сползла с коленей Каэлин и привалилась спиной к стене. — Хотя, валяйте дальше, обвиняйте. Я действительно и предательница, и Пожирательница, и чудовище, — она зло усмехнулась. — На чьей я стороне? На своей собственной! И на его, — Селия слабо кивнула в сторону Бишопа. — И что дальше? Мне все это надоело! И подозрения, и угрозы, и вымогательство платы за помощь. Только и слышно: «Ты должна, должна, должна!» Да когда и кому я успела так задолжать? Плевать мне на мир! Я не соглашалась быть гвоздиком, на котором он висит! Я отказываюсь им быть! — ее голос сорвался на визг: — А то ишь, сели на шею, свесили ножки! Где сильные мира, а? Почему мне опять помогает кучка изгоев? Где боги, мать их так? Им снова начхать? Как по мне, они заслужили хороший урок. Когда приду их жрать, повеселюсь вволю! Катитесь все в бездну! Она расхохоталась, запрокинув голову. В висках громко стучало, сознание плыло, а свет затягивала мутная пелена. Ей казалось, что она только что перешла какую-то важную черту. Что ничего уже не будет, как прежде. И все, что ей осталось, это смириться и падать, падать, падать — будто прыгнув в астральную дымку вниз головой. В глазах окончательно почернело, а тело стало совсем непослушным. Руки и ноги задергались вразнобой, а зубы застучали, как в лихорадке. — Мозговая горячка у нее, ослепли, что ли? — рявкнул вдруг Бишоп и подался вперед. — Вон, зрачки стали разные, язык заплетается. Так и будете смотреть?! Каэлин мгновенно к ней приникла, обнимая и руками, и крыльями. Селия почувствовала вкрадчивое тепло божественной энергии, и ее опять затошнило. — Уйди... — простонала она. — Вот, выпей, — велела Сафия, прижимая к ее губам горлышко какого-то бутылька. Но жидкость полилась мимо, обжигая холодом подбородок и стекая за ворот. — Судороги, — сказал кто-то. — И дыхание останавливается. Эй, Каэлин, попробуй ее стабилизировать! — Как бы Голод снова не полез... — прогудел чей-то голос рядом. Кто-то грязно выругался и выхватил ее из чужих рук, тесно прижимая к себе. — Детка, держись!.. И над ней опять сомкнулась благословенная темнота — уже безо всяких голосов и видений. Беспамятство отпустило разом — Селия словно вынырнула из холодной воды. И поняла, что лежит на плече Бишопа, а он крепко ее обнимает. Шевелиться, что-то делать и даже думать не хотелось. Хотелось лежать вот так и просто нежиться в тепле его тела. Спину согревал чей-то мохнатый бок, и Селия почему-то сразу поняла, что это не Окку, а Карнвир. От мысли, что высокомерный и угрюмый, как и его хозяин, волк снизошел, чтобы кого-то там согревать, ее губы сами дрогнули в улыбке. — А, проснулась? — проворчал Бишоп, и его объятие тут же разомкнулось. — Передумала помирать? Селия с сожалением вздохнула, все-таки открыла глаза и прислушалась к себе. Чувствовала она себя на удивление неплохо. Даже Голод отступил куда-то вглубь и злобно там помалкивал. — Не так уж мне этого и хотелось, — отозвалась она хрипло. Бишоп быстро провел носом по ее растрепанным волосам и поднялся с пола: — Ладно. Пока ты оживала, мы доплыли. Валяйся-ка дальше. Мы с Карном сами на разведку сходим. Вы будете только мешаться. От мысли, что ей придется оставаться в компании Окку и Каэлин, Селию снова замутило. — Я с тобой! Она попыталась встать, но от резких движений голова вновь закружилась, и Селия плюхнулась обратно на пол. Бишоп красноречиво завел глаза, а потом подобрал свои вещи и вышел, даже не подумав попрощаться. Карнвир тихо фыркнул и последовал за ним. Селия сердито пересела к огню, стараясь ни на кого не глядеть. Возвращаться к разговорам о доверии у нее не было никакого желания. Но разумеется, молчанием от них отделаться не вышло. — Как ты себя чувствуешь? — Сафия вытащила из своего рюкзака очередное зелье и тоже подсела к огню. Селия пожала плечами: — Я не знаю. А про что ты спрашиваешь, про здоровье, про безумие или про Голод? — Про все. Мы ведь и не знали, до какой степени все это взаимосвязано, — Сафия протянула ей пузырек. — Истощение убивает нервную систему, выпей успокоительное, оно немного снизит раздражительность... Знаешь, я ведь изучала души, а не тела. Каэлин жрица, но не целитель. И не человек. Пока она не начала тебя лечить, даже не понимала, в каком плачевном состоянии пребывает твое тело. А Окку и тем более неоткуда знать, как устроены люди. Бишоп рассказал нам кое-что... Селия фыркнула и все-таки взяла лекарство: — А ему-то откуда знать? — Он сказал, что его обучал палач, — подал голос Окку. И в этом голосе Селия отчетливо услышала брезгливость. Она развернулась к нему всем корпусом и процедила: — Ты слишком легко осуждаешь, Окку. А ведь все всегда может оказаться не тем, о чем ты сперва подумал. Бог-медведь снисходительно фыркнул: — Разве? Все просто — палачу нужно знать, как устроены тело, душа и разум, чтобы причинять боль, не убивая и не сводя с ума. — А ты спросил, с какой стороны дыбы он находился, пока его обучали? — прошипела Селия. Окку моргнул. А потом задумчиво прогудел: — Он рассказал тебе об этом? — Об этом — нет, — Селия сжала пузырек с зельем в кулаке, чувствуя, как раздражение охватывает ее с новой силой. — Бишоп вообще не любит о себе рассказывать. Я знаю, что ему приходилось быть и палачом, и жертвой. Что он успел натворить немало зла. И что он вытерпел то, что другого давно убило бы или сломало. Ты не был в его шкуре Окку. И в моей не был. Вот и не смей осуждать! — Я... я тебя не осуждаю, — Каэлин поднялась со своей полки и подошла к ним. — Я почувствовала твои страдания, когда лечила. Долгие месяцы страданий. Твоя сила удивительна. То, что ты не сдаешься — настоящий подвиг! Она вдруг замолчала, стиснув руки на груди, и Селия язвительно хмыкнула: — Но..? Продолжай, Голубка. — Но я вижу и твою слабость. Ты балансируешь на грани. И мне страшно, что когда-нибудь слабость возьмет верх. — Лицо Каэлин было печальным и смущенным. Она неловко пожала плечами: — Прости. Я всегда говорю, как чувствую. Отчего-то эти слова разозлили Селию еще больше: — Слабость? Ты сейчас о Голоде или о Бишопе? Договаривай, раз уж честность горлом полезла! — Голубка распахнула глаза, будто от приступа боли, и Селия закричала уже с настоящим бешенством: — Вы оба такие честные, да? Все просто у вас? «Вот тут ты хорошая, и я тебя уважаю, а вот тут — плохая, и я тебя за это убью!» Так, что ли? Да, я вас предавала, и убивала вас обоих! Но и защищала вас тоже — и от себя, и от врагов! И что мне теперь делать? Как идти с вами дальше? Если вы теперь ждете от меня подвоха, значит и мне нужно вас бояться! Вдруг вы решите меня остановить? Вдруг вы... — Селия даже задохнулась от внезапно поразившей ее мысли. — Вдруг вы решите ударить по самому больному?! Лишить слабости, отличный же ход! — Она с яростью ткнула пальцем в Каэлин: — Ты так уже делала! Значит, по твоей же логике, я больше не могу тебе доверять! Селия вскочила, вдруг почувствовав, как стены каюты превратились в ловушку и начали сжиматься. — Я не позволю вам его обидеть, слышите! Даже пальцем его тронуть не смейте! — Никто не собирался... — начал было Окку с возмущением, но она его перебила. — Ну а вдруг? Вы же так мыслите, да? Вдруг я сорвусь с поводка и сделаю «что-то не то»! А если «что-то не то» сделаете вы, а?! Находиться с ними в одном помещении стало окончательно невыносимо, и она выскочила на палубу. Но и там Селия не ощущала себя в безопасности. Чем дальше от них — тем лучше! И она нырнула в тень от лодки, вынырнув уже на заснеженном берегу. А потом по черным кляксам, отбрасываемым сугробами, допрыгала до мрачной стены леса. Ее трясло от ярости и страха, и, подгоняемая ими, Селия опять неведомо как сумела разорвать ткань реальности и создать портал в Тень. Она затянула за собой брешь и попыталась перевести дух. Обняла себя руками и обнаружила, что все еще сжимает в кулаке склянку Сафии. А вдруг это яд? Селия отбросила пузырек, будто опасное насекомое. Но потом наморщила лоб: — Нет, нет, Сафия мне не враг... Ведь не враг же? Она прошлась между кривых иссохших обрубков стволов, которые были тут вместо деревьев, бормоча себе под нос: — Я должна успокоиться... А если яд? Но Сафия — друг. Или нет? Все-таки решившись, подобрала пузырек, откупорила и быстро осушила. Через какое-то время сердце и вправду перестало заполошно стучать, дыхание выровнялось, а мысли прояснились. Возвращаться на лодку ей по-прежнему не хотелось, но теперь ее кольнул стыд за то, что она начала сомневаться и в Сафии. — Вернусь и принесу свои извинения, — проворчала она вслух. — Потом. А пока... просто пройдусь. Голод поприветствовал это решение требовательным воем, но Селия привычно потянула удерживающую его цепь, и он обиженно затих. Прогулка среди однообразного и унылого скопища стволов быстро ее утомила. Но только Селия присела на серую землю, чтобы отдохнуть, как до ее слуха донеслось приглушенное расстоянием карканье. — Королева Воронов? — спросила она неуверенно. Карканье сделалось громче и настойчивей. Селия вздохнула, поднялась на ноги и пошла на звук. — Не могла нормально сказать, чего ей надо? — бурчала Селия на ходу. — Любят они таинственность и загадки, спасу нет. Идти пришлось долго. Черно-серый пейзаж начал все больше походить на лес, кроме карканья теперь слышалось хлопанье крыльев и какой-то монотонный плеск. А потом Селия вышла к озеру с обсидианово-черной водой. Озеро выглядело неспокойно: по нему пробегали крупные волны, у берегов пузырилась пена, напоминающая хлопья плесени. Потеки воды цеплялись за серый грунт, будто жадные ложноножки кислотного слизня. Карканье стихло. Селия мимоходом отметила, что птиц она так и не разглядела, и подошла к озеру поближе. Неприятное чувство, исходящее из него, усилилось. Ей внезапно показалось, что оно похоже на гниющую рану на теле леса. — Зачем ты меня сюда позвала? — спросила Селия, делая шаг назад. И провалилась во внезапно открывшийся портал обратно в Эшенвудский лес, на знакомую обширную поляну с громадным дубом-Лесовиком. Но прежде, чем она успела что-то понять, ее горло захлестнул холодный ошейник, а на руках и ногах повисла тяжесть кандалов. Какие-то люди в черных балахонах с низко надвинутыми капюшонами поволокли ее к расчищенной от снега площадке и уложили на плоский обледенелый камень. Селия пыталась сопротивляться — но цепи и крепкая хватка похитителей не давали ей шанса даже шевельнуться. Тогда она попробовала прыгнуть в тень, и у нее тоже ничего не вышло. Магия в ее теле попросту молчала. — Отпустите меня! — сипло крикнула Селия. — Кто вы такие, чего вам нужно?! Ее слова проигнорировали. Цепи натянулись, распластывая ее по страшно холодной поверхности. Чужие грубые руки принялись резать на лоскуты и сдирать с нее одежду. И вот тут злость сменилась паникой. Ее взгляд заметался по одинаковым черным фигурам, угадывая их намерения. Их было пятеро. Один орудовал ножом, двое фиксировали цепи, а еще двое раскладывали на переносном столике жуткие металлические инструменты. Кем бы ни были эти незнакомцы, они заблокировали ее магические способности и, кажется, собирались ее пытать. Селия вновь отчаянно задергалась, но лишь до крови содрала кожу на запястьях и лодыжках. — Славься, о Хозяйка Ночи... — прошелестел один из похитителей, взял со столика узкий острый нож и медленно сделал первый надрез на ее оголенном животе. И Селия закричала. Не столько от боли, сколько от страха и отчаяния. Выходит, это последователи Шар? Они нашли ее и собираются наказать за нарушение договора? Они убьют ее, и она снова вернется назад, в проклятый курган Окку?! Голод с воем рванулся с привязи. Но лишь ударился о ее грудную клетку, не способный вырваться наружу. Вскоре она выла и билась сама, такая же бессильная. Ножи, клещи и молоточки вновь и вновь терзали ее тело: вспарывали кожу и мышцы, ломали кости, язвили нервные узлы. Пытка все длилась и длилась. Селия сорвала голос криками и могла только хрипло стонать и корчиться от невыносимой боли. Но спасительное небытие все не наступало. Обрывки мыслей метались по черепу, как птицы, накрытые сетью. Она не ждала помощи — никто не знал, в какую сторону она ушла, а долгий переход через Тень не оставил следов. Даже Бишоп с его волшебным чутьем ее не отыщет. Она скоро сдохнет здесь на радость Шар. А потом воскреснет и продолжит бег по кругу. Безумный. Полный боли и обид. Бессмысленный. А что ее держит? Кто по ней заплачет? Все былые привязанности стали сейчас мелкими и далекими. Даже Бишоп ушел, не оглянувшись — она сама оттолкнула его своими условиями... Думать почти не получалось — сознание размылось болью и страхом. В голове колоколом звенело лишь одно слово: «Больно, больно, больно...» Вот-вот ее тело не выдержит, рассыплется на части. Сердце уже захлебывается, срывается с ритма. Может, к лучшему? Зачем ей жить? Весь мир против нее. Но эта мысль на миг вернула ей силы сопротивляться. — Выкусите! — прохрипела Селия, пытаясь разлепить склеившиеся от слез и крови веки. —Назло вам... не сдохну! Новый взрыв боли превратил эти слова в мучительные стоны. Но она уже поняла, что вовсе не обязана все это терпеть. И окончательно отпустила поводок Голода, который по вросшей в мозг привычке пыталась держать. «Фас! — приказала Селия Голоду. — Убей их всех! Сожри их! Сделай частью нас!» Голод взвыл громче, окончательно заглушая ее собственные мысли. Распух, затопил мозг черной слизью. Загнал ее в глубину черного тумана. Выпустил свои протуберанцы через ее глаза, рот и уши. Взвыл ее губами: — ЕДА! Дернулся, силясь вытечь за пределы цепей. И они вдруг поддались, ослабли, опали с холодным звоном. Еда была рядом — и Голод схватил добычу, пробил ее насквозь своими щупальцами. Выпил кисло-сладкую душу, схватил другую, осушил, отбросил пустую оболочку. А затем уловил неподалеку пьянящий аромат великолепной, большой и сильной сущности и поплыл к ней. Сущность сопротивлялась, но Голод откусывал ее по частям, подбираясь к аппетитной сердцевине. Ее вкус был смутно знакомым — он уже выпивал ее когда-то. И не раз. Выпьет и теперь. Что-то внутри него укололо, портя удовольствие насыщения. Голод не обратил на это внимания, продолжая поглощать еду. Но в момент, когда сладкой сущности оставалось на один завершающий глоток, на Голод опять упали путы. Он взвыл, дернулся, но путы держали крепко — не разорвать. Его куда-то потащили, он чувствовал, что еда близка, но недоступна, и это распаляло его еще сильней. Но потом он ощутил дуновение иного мира. И оттуда пахнуло другой сущностью — по-настоящему огромной и вкусной. Такой, которая его породила, а значит сможет его, наконец, насытить! Голод взревел и рванулся вперед. Но путы все еще ограничивали его, не давали лететь на запах этой еды. А потом вдруг ослабли. Один конец пут обвис, и сдерживающая его маленькая еда упала, превратившись в бесполезный мусор. Голод кинулся к другой маленькой еде, той что его еще держала, и у него получилось смять ее и выпить досуха, а затем схватить и другую, что была рядом и тоже держала путы. Путы, зазвенели и упали, окончательно его освободив. Голод повернулся к большой еде, но его опять отвлекли. К нему приблизилась еще одна еда. Не такая большая, что ждала там, в другом мире. Но тоже невероятно вкусная. Такая вкусная, что Голод остановился и развернулся к ней. Еда подошла ближе, она пыталась с ним разговаривать, и Голод схватил ее своими щупальцами, сжал, выпивая медленно, чтобы растянуть удовольствие. Еда не обманула, она наполняла его невиданной силой и гасила то колючее в глубине его сущности, что язвило и не давало покоя. Но еда вывернулась, смогла подхватить путы и накинуть на него. Путы затянулись, и Голод вновь взревел. Путы дернули его вниз, не позволяя ни двигаться, ни питаться. А через время в него впечатали какой-то мелкий предмет, его обожгло, сделало слабее, возвращая силу той колючей искре внутри... Она почему-то все еще не погасла. ...Искра медленно плыла в густом черном тумане. У нее не было ни мыслей, ни желаний, ни чувств. Она просто существовала, почти поглощенная бесконечным туманом. А потом туман раздвинулся, и чей-то голос произнес: — Вот ты где. Когтистые пальцы бережно зажали ее в сомкнутых горстях и вынесли из тумана. Понесли куда-то сквозь цветное мельтешение и смазанные звуки. И выпустили на волю. — Ну что ж, девочка с моим глазом. Тебе опять повезло, ты все еще жива. Возвращайся. Пора просыпаться! Искра упала в распростертое на земле тело. Тело вздрогнуло, сделало судорожный вздох и широко распахнуло глаза. — Это точно она проснулась? — раздался другой голос. — Не тварь? Глаза чернющие... — Она прошла сквозь тьму Сердца Мира Грез и вернулась. Какими еще могут быть ее глаза? — над ней кто-то склонился. Цвета и формы путались и не хотели слагаться осмысленной картиной. — Не бойся, мальчик из-за моря. Это твоя женщина. Ей нужно время, чтобы очнуться полностью. Она так слаба, что я едва ее там отыскала. — Ясно. Посидишь с ней? Я разведу костер и сделаю шалаш. А Карнвир принесет чего-нибудь на ужин. — Иди, мальчик из-за моря. Мы никуда не торопимся... Чьи-то руки поправили на ней покрывало. Стало теплее. — Бишоп... — двинулись ее губы. Звук получился еле слышным, но ей ответили: — Угу. Потом поговорим. Отдыхай. Она послушно закрыла глаза. И ей приснился сон. Там, во сне, мужчина с белыми волосами и уродливая рогатая старуха держали ее за руки. А наяву ее тело охранял другой мужчина и его волк. А значит, с ней не могло больше случиться ничего плохого.