Глупое стремление жить

Ах, как же Россия ненавидел свою беспомощность. Сейчас, сидя на стальном кресле, будучи повязан по рукам, заведенным за спину, и даже ногам, он корил себя за то, что несмотря на свой дрянной характер, был слаб. Плечи устало ныли от неудобной позы, поэтому он то и дело ерзал, задыхаясь от жажды. Он очень хотел пить. Тело скованно легким жаром и покрыто холодной испариной, будто парень сейчас упадет в обморок. Он даже не знал, как долго сидит здесь. Серое помещение, пахнущее сырой плесенью и тухлой кровью, приелось в сознании. Каждое утро он со слезами просыпался, осознавая, что всего лишь несчастный узник в этом месте. Голова болела постоянно, мигрень совсем не проходила, как и слабость от жажды и недоедания. Он потихоньку иссыхал и увядал, как осенний лист. В лагере было лучше. В том ужасном месте он не был один. Когда его только привезли, все остальные пленные в концлагере цокали оттого, какой милый юноша угодил в жестокое и бесчеловечное место. Люди сожалели обо всем, атмосфера постоянно нагнетала. Сон на соломе и смердящих тряпках был рванным и коротким, а работа никогда не кончалась. Ему не повезло угодить в лагерь, где пленные занимались стройкой. Он бегал со скрипучей тяжелой тачкой под знойным солнцем, подгоняемый раздраженными наблюдателями. Он начал жалеть самого себя, хотя никогда бы раньше не допустил этого. У него были приятели в этом проклятом местечке. Один милейший еврейский паренек, сносно говоривший на русском, и несколько советских ребят. Здесь, находясь в ежедневном страхе смерти, они были особенно заботливы друг к другу. Молились перед сном только о том, чтобы завтра их отправили на изнурительные работы, а не в громадные и работающие на износ печи. Русский был здесь уже около трех недель, теперь даже считая этот ад своим бытом. Хотя судя по напряженности смотрителей и их вечных разговорах о переписи пленных, что-то должно было скоро произойти. Республика нервно переглядывался со своими товарищами, предполагая, что они будут искать евреев и цыган, чтобы избавиться от тех пораньше из бескрайней, пусть и не совсем обоснованной неприязни. И правда, буквально через день, в Заксельхаузене (по-крайней мере, так его звали все немцы, сторожившие этот лагерь) объявили о сборе всех пленников у главного здания, куда обычно допускали только самих немцев. Россия успел только мимолетом и очень тихо спросить у одной полячки, что там вообще происходит. Оказалось, что каждого заставляли назвать свои персональные данные, ведь искали конкретного человека, среди этой толпы. Это очень напрягало. Не потому что он не хотел выдавать свою личность, а потому, что это было неожиданно. Когда очередь дошла до него самого, то он неожиданно даже для себя разнервничался. Его тяжело было выбить из колеи, разве что он мог проявить свою извечную меланхоличность в крайних случаях. Его больно пихнули прикладом в лопатку, заталкивая в душный кабинет с грязно-зелеными стенами. За широким дубовым столом сидели два человека. Один мужчина внушительного вида, с растрепанными черными волосами и потным лбом, а также квадратными очками на носу. Рядом с ним молоденькая и очень милая девушка с ручкой в руке. Наверное, вдвоем было удобнее обрабатывать многочисленные имена и искать нужную персону. Он стрункой встал перед столом, смачивая горло слюной и морально готовясь к вопросам. Девушка, иногда поправлявшая свои непослушные каштановые прядки, вечно переводила взгляд то с юноши, то вновь в бумаги перед собой. Он немного дернулся, когда тот самый суховатый мужчина в очках, лет 40 на вид, резко заговорил таким же сухим и хриплым голосом, как и его внешность. – Name und Vorname? – Россия сглотнул вязкую слюну и колеблясь ответил: – Степан Кочетков – Он умел врать, потому что был научен этому с самого детства, поэтому даже не сомневался, что ему поверят. Ему даже пришлось вспомнить имя одного из бывших одноклассников. Но на это, шатенка слегка потыкала рукой своего напарника и показала что-то на желтоватом листке бумаги. Немец нахмурился: – Name und Vorname? – Он грубо повторил, уже более серьезно смотря на парня. Русский был до глубины души удивлен, ведь он никоим образом не подавал виду того, что нагло лжет. Видимо, у них есть список, а такого имени там нет. Выбора не оставалось, поэтому он насуплено выдавил из себя: – Евгений Аграновский. – Россия недовольно поджал губы, ожидая следующих действий со стороны сидящих за столом. Они молчали, все так же смотря в документы. Девушка с легким кивком вычеркнула одну из найденных персон из списка и снова потыкала тонким пальчиком в мужчину. Он исподлобья взглянул на юношу, даже приподнял очки, еще детальней рассматривая его. После, громко скомандовав что-то солдатам, стоящим у входа, взял в руки следующий лист. Пленника тут же ловко и крепко подхватили под плечи и начали настойчиво тащить в сторону выхода. Уже там, среди толпы он разглядел, как Миха, его еврейский друг, очень взволнованно смотрел на то, как русского уводят. Двери сразу же защелкнулись, явно не ожидая больше никаких посетителей и извещая о том, что эта бюрократия здесь вообще-то никому не нужна. Он свел брови домиком и сжал руки в кулаки. Почему то, республика немного расслабился от осознания того, что о нем волнуются. Темные волосы очень теплого, слегка красноватого оттенка, широкие брови и широкие серые глаза. Он обязательно запомнит своего друга. В голове мелькнула мысль о том, что было бы хорошо однажды жить в мирное время, быть соседями и все так же дружить, но уже не боясь того, что их в любой момент могут убить. Миха - отличный парень. Он попал в концлагерь чуть раньше самого РСФСР, так что изначально они вообще не пересекались. Но в первую же неделю своего прибытия в это убогое место русский умудрился проехаться неповоротливой тачкой по ноге одного из солдат, контролировавшего рабский труд всех пленников в концлагере. На него так долго кричали и били по лицу, что юноша успел представить огромное множество вариантов своей мучительной смерти от одной несуразно-глупой ошибки. Но когда его хотели утащить за полосатый рукав, между ним и солдатом нарисовался невысокий еврей. Он нервно выставил руки в стороны, как бы закрывая за собой красивого, но конфликтного парня с красными от ударов щеками и легким кровотечением из изящного носа с горбинкой. Это было глупо, но благодаря неожиданной выходке, они оба обошлись лишь тем, что их опрокинули на землю и злобно отпинали. Россия тогда только смог порадоваться, что кто-то все так же беспомощно валяется рядом, пряча лицо и макушку за своими костлявыми руками. Миха любезно отдавал свой черствый хлеб ему, приговаривая, что его друг выше, чем он, поэтому питаться больше просто необходимо. Он всегда так мило смотрел республике в глаза, что тот даже отшучивался, мол, "а не влюбился ли ты, дружок?". Миха только грустно вздыхал, но русский воспринимал это как осуждение своих глупых шуток. Они всегда были вместе, все эти длиннющие три недели, таскались вместе, как лучшие подружки, молча принимая тот факт, что живут как никому не нужны свиньи и наслаждались этой дерьмовой каторгой вдвоем. Правда теперь, когда он понимал, что скорее всего больше не увидит этого отважного кудрявого мальчишку, Россия грустно закусил губу, опуская глаза в землю и активнее шагая за спешившими солдатами, которые до этого лишь волокли его, истирая и без того разваливающиеся ботинки. Расклеиваться нельзя, он итак ничего не понимает. Неужели именно из-за него проводили совсем несвойственную таким местам перепись? Как глупо. Он уже жалел о том, что сказал свое настоящее имя. Кто-то знает его настоящую личность, наверное. Мысли клубились в голове так активно, что ему казалось, что из ушей сейчас рванет пар. Они остановились лишь через 10 минут активной, не замедляющейся ни на секунду ходьбы. Голова снова кружилась, недоедание и недостаток воды давали о себе знать каждый раз после подобных нагрузок, поэтому республика привык. Его довели до металлических ворот концлагеря, замотанных в колючую проволоку и трещавших напряжением от тока. Ему повязали руки за спиной и болезненными тычками вытолкнули за ворота, проводя к замызганному грузовику. Машина громко тарахтела и испускала противный черный дым. Парня легко закинули в кузов и заперли, задвинув тяжелый ржавый засов снаружи. Все что сумел сделать Россия – это сесть чуть удобнее на гнилых досках, которыми были обшито все внутри грузовичка. Здесь все так же неприятно воняло, но в отличии от вони в концлагерях, воздух был еще более спертым и тухлым, что усугубляло головокружение и мигрень. Он ужасно устал, поэтому без задней мысли закрыл глаза. Проснулся оттого, что его резким пинком выбросили из кузова. Он ощутимо ударился правым плечо о землю, но все равно послушно встал, нелепо извозившись с перевязанными за спиной руками. После дневного и глубоко сна в неудобной позе, ощущалась давящая усталость и зажатость мышц. Парень слегка встряхнул головой и поплелся вперед за нацистом, который уже с минуту настойчиво тянул его за грязную полосатую рубашку. Немец, который вел его, то и дело брезгливо оглядывался на потрепанного пленника. Россия даже улыбнулся тому, какой он любопытный, поэтому с интересом стал разглядывать в ответ. У парня были миленькие, чуть узкие, светло-зеленые глаза и темно-рыжие волосы, гладко прилизанные к вискам и затылку. Остальная часть прически была спрятана под серый шлем. На плечах были пустые черные погоны, но на левой петлице оказалась тонкая двойная серебристая полоска. “Ефрейтор, значит... „ – он тихо, про себя хмыкнул. Им пришлось подниматься на второй этаж этого неприятного, по мнению самого русского, здания. Угловые башни видимо были зенитными, а большинство окон, как оказалось, замурованы изнутри. Наверное, это что-то наподобие большого, но слишком красивого бомбоубежища. Он только сейчас понял, что эта округлая крыша все-таки является стеклянным куполом. Почему-то это смешило и так нервничающего парня. Прямо перед резной темной дверью, солдат остановился, чуть-чуть разгладив ладонью форму, и постучал три раза. Только услышав разрешение войти, он резво распахнул дверь, утаскивая пленника с собой. Россия тихо охнул, оказавшись в светлом и едва ли не сияющем чистотой кабинете. Так непривычно, после пребывания в грязном концлагере… За столом сидел статный мужчина с очень прямой спиной, писавший что-то в документах. Он не оторвался от дела, даже когда рыжий паренек что-то громко и четко сказал, расставив руки по швам и приподняв подбородок. Русский не решался разглядывать мужчину, предпочитая оценить интерьер, но все же повернул голову и встретился взглядами с ним, когда немец недовольно стукнул по столу ручкой. Он решительно смотрел прямо в светлые, почти прозрачные голубые глаза. Ариец встал, выпрямившись во весь рост и вышел из-за стола. Он оказался достаточно высоким, по-крайней мере, выше его самого. Блондин, причем оттенок волос был скорее немного белым, нежели пшеничным. Стоящий сбоку солдат заметно напрягся, его кадык немного двинулся от сглатываемой слюны. Россия все равно не мог понять, что это за человек, к которому его привели, но терпеливо ждал, немного нервно сжав губы. Неожиданно мужчина заговорил. У него был такой бархатный, хоть и слегка ненатуральный голос, что республика неконтролируемо улыбнулся кончиком губ: – So, folglich du bist der RSFSR?( Итак, значит ты и есть РСФСР?)