Глупое стремление жить

– So, folglich du bist der RSFSR? – Голос отразился от стен, гулко прозвучав в голове. Россия молчал, он не был уверен, стоит ли ему вообще отвечать. Вопрос звучал немного риторически, поэтому он просто продолжил упрямо смотреть в глаза собеседнику, сжимая и разжимая искусанные сухие губы от напряжения и неловкости. Человек носил типичную черную униформу генералитета СС. На мундире ненавязчиво поблескивал тонкий серебряный погон с серебряным же трилистником. Русский не умел определять звания внутренних войск, ведь все время уделял изучению отличительных знаков Вермахта. На груди висел этот назойливый для глаз республики прусский крест, с серебристыми краями и зачерненной серединкой. Мужчина раздраженно постукивал пальцами по краю стола, равнодушно позволяя осматривать себя с ног до головы. Ответа он так и не дождался, полагая, что грязный оборванец и немецкого даже не знает. В голове метались сомнения: действительно ли этот наглец является страной, а не простым гражданским? Отчасти, он действительно напоминал арийцу почившего Российскую Империю. Не столько внешностью, сколько этим странным взглядом… – Да… – Все так же, нервничая, ответил он чуть погодя. РСФСР трезво оценивал свои шансы перед вооруженным солдатом рядом с ним, и, судя по всему, его раздраженным начальником. На это ариец перед ним недовольно хмыкнул, ведь его активные суждения были слишком резко прерваны. Кивнув рыжему юноше, который и привел пленника, он свободной походкой двинулся вперед. Россия неловко шагнул назад, подсознательно воспринимая любые активные действия нацистов, как угрозу для себя и повод обороняться.Теперь они остались совсем одни в этом кабинете. –Du verstehst Deutsch? Das wäre gut für uns beide.( Ты понимаешь немецкий? Это было бы неплохо для нас обоих.) – Россия медленно обрабатывал фразу. Он может и понимал немецкий, но лишь отчасти. Все его знания ограничивались небольшим французским лексиконом и трепетно изученным английским. Все что он мог: искать похожее звучание и анализировать поведение оппонента. С дедушкой это всегда выходило на ура, а вот с незнакомцем получалось явно хуже. Но блондин явно ждал ответа, поэтому республика неопределенно кивнул. Немец перед ним усмехнулся, наблюдая за растерянностью этого мальчишки. Они оба смотрели прямо друг на друга. Но если немец упивался своим высоким положением перед признанным здесь ничтожеством другой нации, то Россия из последних сил ежился, чтобы придать своему взгляду больше пассивной враждебности. Это было очень забавно: пугать другую страну одним лишь своим присутствием. Он ведь даже не знает, куда, а главное к кому он попал. – Du bist sehr nett! – Россия посчитал такую радостную и мягкую интонацию простым издевательством, тем более видя, как блондин расплылся в ехидной ухмылке. – Mein Name ist Rupprekht. Ich bin das Dritte Reich. РСФСР взволнованно дрогнул. Кто-кто этот Руппрехт? Он искренне надеялся, что ему послышалось. Ходило столько слухов о безграничной жестокости и бесчеловечности этого лицемерного и своевольного существа. В голове нарисовалась собственная незавидная судьба в ближайшем будущем, находясь рядом с Рейхом. Даже больше. На то, как разнервничался пленный, Руппрехт стал выглядеть только более пугающе и хищно. Он лучше, чем кто-либо знал о своей дурной славе. Он гордился тем, что его боятся абсолютно все вокруг, даже соотечественники. Встав прямо перед своим новоиспеченным знакомым, ариец вытянул вперёд руку в черной кожаной перчатке. Глаза республики слегка расширились, а зрачки слегка сузились. Тихо, почти не дыша, он ответил на крепкое рукопожатие слабым движением руки. Они стояли очень близко друг к другу, так, что русский отчетливо слышал чужое ровное дыхание и даже видел, как плавно расширяется грудная клетка Руппрехта. Мужчина и вправду оказался выше его самого. Россия успел дорасти лишь до 170 сантиметров, оставаясь явно ниже своих одноклассников и большинства друзей. Рост Рейха же составлял около метра девяносто, потому что для сохранения зрительного контакта пришлось немного задрать голову. Его руку никак не отпускали. Продолжая сверлить взглядом сверху вниз. Градус неловкости возрастал в геометрической прогрессии, пока на боковое окошко не села чересчур громкая птица. Глаза ледяного цвета безразлично глянули на источник шума, и он отстранился, недовольно протирая теперь уже пыльную перчатку. Он что-то громко скомандовал по пути обратно к рабочему месту и снова сел за бумаги, предварительно сняв загрязнившийся аксессуар. Из входной двери тут же выглянул тот самый рыжий юноша, который видимо все это время ждал снаружи. Его увели. Внутри РСФСР остался непонятный осадок. То ли он радовался, то ли оставался взволнованным после этого неожиданного знакомства. Честно? Почему-то Россия разочаровался, ведь Третий Рейх не выглядел таким уж кровавым тираном. Конечно, это лишь поспешный вывод, исходя из внешних данных, но собственный отец всегда был более грозным, чем этот привлекательный и аккуратный мужчина. Отец внушал глухой страх, вызываемый предсказуемостью его агрессивного и неуравновешенного характера. А эта страна разжигала интерес к дальнейшим действиям. Он пугал до дрожжи, но пугал настолько сильно, что пробуждал внутри просто огромный спектр взрывных чувств. Россия неловко улыбнулся в никуда, осознавая, что кратковременное пребывание в плену заставляет его рассуждать как какого-нибудь безумца, жадного до острых ощущений и всплесков адреналина. Парня привели в небольшую бетонную каморку. Абсолютно рядовая комнатка для пленных солдат, которые хоть в какой-то мере могут пригодиться в ближайшем будущем. Благо, тут было явно чище, чем в концлагере, и к тому же, здесь он будет один, а не жить как рыба в ведре. Его втолкнули внутрь, попутно запирая наружный засов. Как вообще можно бояться такого обессиленного парня? Он устало бухнулся на поскрипывающую навесную полочку для сна. Тут хотя бы есть какое никакое подобие матраца, а не кипа соломы. Поэтому русский блаженно растянулся на не особо большой кровати, ощущая, как пресловутая мигрень возвращается. Он очень хотел отдохнуть так что почти что мгновенно уснул, посапывая от блаженного расслабления в скованных мышцах. Думать о том, что будет с ним потом он уже отвык, предпочитая жить только в настоящем, а не замыленном и неясном будущем. Он почти полгода, как не дома. За это время ни он сам, ни кто-то из родни не отправили хоть и крохотной вести друг другу. Сейчас республика мечтал вновь лежать в широкой и мягчайшей кровати, будучи с теплотой обнятым своим дорогим родственником. Он снова до боли кусает растерзанные губы в полусне, сдерживая себя от нелепого дрожания.Так непривычно, при наличии живого родителя и большого количества братьев и сестер, что любое воспоминание о временах, когда он был пусть и не совсем любим, но хоть кто-то за него волновался, следил, чтобы он был сыт и здоров, вызывало спазмы во всем туловище.