Глупое стремление жить

Он здесь совсем недолго, но ему хватило этого времени, чтобы изучить Третьего Рейха с ног до головы. Этот статный блондин, с пронзительным и леденящим душу взглядом, его узкие зрачки редко расширялись. Наверное, на самом деле он всегда был напряжен. Хитрый оскал, с явно проступающими клыками, которые, наверное, исцарапывали щеки и десны. Глаза в упор замыленны. Боль мало того, что оглушила его, так еще и не давала расслабиться ни на секунду. Икры ныли все сильнее в меру того, насколько плотнее вбивается деревянная палка в испанский сапог. Он держался молодцом, едва не откусив себе язык у основания, но ни вскрикнув ни разу. Сильно откидывал голову, хрустя шейными позвонками и жмурился, выдавливая из себя литры соленых и горячих слез, чьи следы тут же сохли и раздражали кожу. Хотелось хныкать от бессилия, но голоса не было. Поэтому он сверлил своего палача безумным взглядом, мечтая, чтобы тот просто размозжил ему голову о глухой и сырой бетон этим же подобием кувалды, которой проворачивалась вся пытка. Эта надменность, горделивость. Уверенность в том, что любое его слово тут же будет выжжено на золотой пластине и представлено всем как первейшая истина этого гнусного общества. Республика понял, что ему нравится эта самоуверенность, безжалостность арийца. Ведь он делал все, чтобы все вокруг соотвествовали его натуре. Так, чтобы вне зависимости от его безумств, люди молча склонялись перед его величием. Шугались этого колкого взгляда и падали навзничь при его приказах. Как же он напоминал ему... – Hör auf zu schweigen! Das ärgert mich. (Прекрати молчать! Это раздражает.) – Россия прикусывает щеку изнутри, чтобы не начать отвечать агрессией на агрессию. Поднимает взгляд, ведь немец стоит прямо в упор и тыкает в глотку длинным острым шилом, предупреждая. Если бы он не изнурял парня своими бестолковыми расспросами и пытками, наконец приняв тот факт, что он все равно ничего не знает, да и не скажет, то все стало бы намного проще... – Ich weiß nicht... ( Я не знаю)– Устало протягивает тихим, хриповатым от изнеможения и боли голосом. Третий Рейх хмурится. Скорее всего, у РСФСР просто отвратительный акцент, ведь все немцы морщились, даже когда он говорил максимально односложными предложения на немецком. – Es stimmt. (Правда.) Ожесточенное лицо Руппрехта слегка смягчается. Ладно, кроме мальчишки у него полно прочих советских солдат, схваченных с разных линий фронта для надежности и более четкой картины положения. Высока вероятность, что они будут более сговорчивы, ведь людям присуща меньшая выносливость, чем странам. Он опускает руку, крепко хватая за слегка сальные, налипшие друг на друга светлые волосы. Пленник тихо пшикает, но поднимает голову, вслед за рукой, прикрывая глаза. –Du weißt, dass ich Informationen brauche. Du bist hier niemand, und ohne Informationen noch mehr( Ты же знаешь, что мне нужна информация. Ты здесь никто, а без информации тем более) – Переходит на злобный шепот, почти выплевывая слова в лицо. У этого мальчишки такой ничтожный вид... – Rußland, sei gehorsam. Ich bin sehr nett zu dir.( Россия, будь послушнее. Я очень добр к тебе.) Пальцы сжимаются сильнее, напоминая, что эта любезность уйдет так же легко, как и пришла. И уж лучше до этого не доводить. Юноша тихо поскуливает. Рейх пристально смотрит в почти закрытые глаза и опускает взгляд на искусанные в кровь пухлые губы. Даже на вид они очень сухие и неприятно бледны. Он сразу заметил, что его пленник слишком часто их кусает, поджимает. Как хорошо, что он умеет сдерживать себя от неосторожных слов. Рука медленно разжимается. Ловким, но неспешным движением Руппрехт вынимает дощечку и расцепляет небольшую конструкцию. Шило, которое он все так же держал в одной руке, делает резкие, но аккуратные надрезы, выпуская кровь и ослабляя давление в ногах. Россия крупно вздрагивает каждой клеточкой тела, ощущая опьяняющее облегчение. Третий Рейх почти сразу уходит, приговаривая, что дела будут намного важнее какого-то ничтожного русского. РСФСР тихо глядит в спину уходящей фигуре. Он улыбается. Почему? Просто так. Было приятно чувствовать отрезвляющую боль, которая теперь, только закончившись, казалась такой смешной и вовсе не страшной. Голова снова кружится, то ли от стремительной смены давления, то ли у него просто развивается анемия. Республика облизывает засохшие корочки кожи на губах и всавывает нижнюю губу. В одиночестве плен был особенно ужасен, потому что ему некому было сказать о своих тяжких думах. Рейх никогда не задерживался, сразу покидал его, завершив насильственные акты. Он скучал. Не по кому-то конкретному, а так, по всему социуму в целом. Ариец не позволял никому, кроме него самого входить к пленному, уверенный, что иначе мнимые шпионы и предатели помогут парню сбежать. Хотя он бы никогда! Ему неприятно принимать руку помощи от людей, которые меняют свою позицию и приверженность, как перчатки. Республика хмыкнул, осознав, что и Рейх, видимо, того же мнения о гнусных предателях. Хотя больше взаимопонимания между ними это и не вызовет. Евгения стали кормить чуть лучше, чем в концлагере, поэтому мигрень и недомогание ослабились, хотя головокружение и темнота в глазах участились. Здесь немного темно, поэтому тот свет, который зажигается по приходу немца над головой очень раздражал. От горящей лампочки, серость в углах усиливалась и появлялось ощущение сухости, дряблости, которая теперь уже была до тремора противна. Напоминает, что он заперт в клетке из которой ну никак не сможет выбраться сам. Он все еще здесь. Все еще здесь, все так же в грызной и рваной одежке и весь истерзанный. Как же сильно это его забавляет и нервирует. Ему не так плохо морально, больше физически. По правде, не все так ужасно, пока у него есть бесконечные воспоминания, в которых он готов копаться вечность, отстраняясь, консервируясь от боли. Привыкнув, что мир просто - напросто отвратительно жесток. После смерти самого драгоценного человека в его жизни, люди казались никем, даже если он так нуждался в обществе. Некоторые вызывали симпатию, другие отвращение. Кто-то рядовой интерес, как Рейх. Но никто, никто не мог вызвать той глубокой любви, необходимости, чувств, которые давали тягу к жизни и стабильности, как его родной дедушка...

***

Руппрехт молча постукивал по изящному столу, с поблескивающим покрытием. Он любил свой кабинет, ведь прямо сзади него находилось окно, согревавшее сзади, пока он работал. У него не было свободного времени в том количестве, которого хотелось бы, но по счастливому стечению обстоятельств, работа не сильно обременяла. Хотя не сказать, что он любил эту рутину. Можно сказать, находил в этом смысл, практическую суть, поэтому не отказывался. Дверь слишком резко отворяется, ударяясь о стену. Рейх приготовился удушить наглого посетителя взглядом, а после и руками, но увидев кто к нему пришел, только слегка улыбнулся. На пороге стоял Германия. Энгельс, он же ФРГ - его драгоценный сын. Сейчас ему уже 14 полных лет. Он активно учится, постоянно проводит время с друзьями. Достаточно общителен, хотя вряд ли можно сказать, что он очень открыт для людей. Это создание было отличным оратором и умело вдохновлять людей, вести за собой. Этот мальчик во всем напоминал Руппрехту самого себя отчасти. Такие же сребрящиеся волосы, пронзительные, пусть и не голубые, а серые глаза. Всегда ровная, точенная спина и прямой нос. Германия приветственно вскинул руку, немного помахав ей со спокойным "Hällo" и, неспешно прошелестев штанинами серых клетчатых брюк мимо стола, присел на подоконник позади рабочего места своего отца. Руппрехт дорожил своим мальчиком, ведь в свое время, именно рождение его сына помогло ему вновь встать на ноги, очнуться от своих проблем, переводя все силы на воспитание ребенка. Паренек послушно подождал, пока Рейх доподпишет и отложит документы, чтобы с легким шлепком уложить на стол тонкую синюю папку, из которой тут же выползли парочка листов. Внутри как и всегда были аккуратные листы с оценками и характеристикой ученика от каждого учителя. Германия находился на домашнем обучении, ведь отец боялся, что в такое непростое время образование в школе будет недостаточно качественным, хотя никто не запрещал ему общаться со сверстниками и посещать одноклассников во время перерывов или даже посещать некоторые уроки, при условии, что потом он пройдет материал отдельно. – Ein fleißiger Schüler. Kommt immer pünktlich an. Lernt gut und lernt leicht neues Material.( Прилежный ученик. Врегда приходит вовремя. Отлично учиться и легко усваивает новый материал.) – Рейх кажется даже чувствует, как за его плечом самодовольно улыбается ФРГ, поэтому на лице сразу растягивается широкая улыбка. Хотя если бы он видел, что парню, вроде как, абсолютно плевать на то, что там написано в этих бумажках, так что он безразлично смотрит в спину своего родителя, слегка приподняв бровь и расфокусировав взгляд. Рейх уверен, что даже если бы его сын учился отвратительно, он, скорее всего, вздернул бы учителей, нежели осудил за это своего ребенка. Ради этого улыбающегося юнца, он хоть тысячи шей свернет. – Ich habe nie an dir gezweifelt.( Я и не сомневался в тебе.) Он привстает, чтобы потрепать сына по плечу. Энгельс тут же вскакивает поближе, растягиваясь в милой улыбочке, доверчиво прикрывая глаза и почти прислоняясь к теплому телу Руппрехта. Германия молодец. Настоящая отцовская гордость. Он так невинен и благороден душой, что буквально ослепляет своим существованием такую грязную натуру самого арийца. Кажется, что такого инфантильного малыша легко сломать, поэтому иногда он слишком сильно опекал его, ведь искренне старался быть если не добросовестным человеком, то хотя бы хорошим родителем. – Vati, heute möchte ich mit meinen Freunden spazieren gehen. Könnte ich?( Папа, сегодня я хочу прогуляться с друзьями. Можно?) – Германия уверенно смотрит сверкающими глазами чудесного оловянного оттенка. Рейх мягко усмехается. Как же он любил этого мальчика. Юноша был единственным, кто дарил ему внимание и искреннюю любовь, пусть иногда он казался излишне кукольным, балованным. Наверное, он сам переборщил в воспитании мальчика в доброго и искреннего человека. Стоит заметить, что даже так он вроде спокойно вписывался в строгое немецкое общество. Чувствуя приподнятое настроение отца, Энгельс улыбается еще шире, смущенно опуская глаза и покрываясь легким румянцем, довольный этим душевным моментом. Значит, можно....