Глупое стремление жить

Энгельс ненавидит людей. И этому, как он считал, были четкие причины. Они все абсолютные идиоты. Он не отрицал что и сам тот еще дурак, но положения это не исправит, поэтому он просто закрывает книгу и вздыхает. Приходится сидеть здесь, в тени обширной и свежей листвы староватого дуба. Слабый теплый ветер не освежал, но согревал лицо, обдувая щеки. Скамейка неприятно пахла относительно недавно засохшим лаковым покрытием. Ее наконец покрасили. Многое поменялось с тех пор, как он навещал школу в последний раз. Например, Отто из его бывшего класса отстриг волосы почти под корень и уверял всех, что станет солдатом, как и его дядя. Начнет трудиться и сражаться во благо их великой нации. Ребятам из его класса, даже немногочисленным девочкам, словно мозги промыли. Эти фразы... Как фабричные, скопированные, одинаковые. Звучало все очень агитационно, так что подростки видимо просто напросто копировали словечки с плакатов и лозунги известных личностей, выступающих в правительстве. Какие глупые и наивные ребята. Ведут себя так, словно своего мнения у них нет, тц. Жаль, что ему не с кем обсудить то, что действительно было интересно... – Engels, vorsicht! – Через секунду в лицо подувает мощный порыв не такого уж и теплого ветерка и сам паренек грузно падает со скамьи, как тряпичная кукла. Только что ему прилетел в переносицу тяжелый футбольный мяч. Парень шипит, потому что при падении обтерся локтями и тазом о грязную и чуть влажную землю, испачкавшись травой. В глазах летали искорки и вся зона около носа мутилась, не позволяя сфокусировать взгляд перед собой. Больно. Лицу немного тепло, особенно подбородку. Значит, у него даже кровь пошла. Слизнув языком с уголка губ жидкость, смешанную с грязью, он морщинится. Отвратительно. Возле него уже столпились и дети, и взрослые. Учитель что-то бормотал, видимо пытаясь узнать, как чувствует себя пострадавший. Он и сам еще ничего не понял, отстаньте. Слабовато перекатившись с бока на пятую точку, ФРГ медленно проводит ладонью с небольшой ссадиной под носом, размазывая хлынувшую кровь. Еще минуты не прошло, а рядом уже копошилась школьная фельдшер, смочившая отрезы марли прохладной водой. Было вроде даже не больно, поэтому он уверенно, пусть и с тяжестью приподнимается, показывая всем, что он в порядке, приветливо разводя руки в стороны. Просто небольшая травма. Ребята неловко посмеиваются, потому что в таком виде их бывший одноклассник все еще пытался быть милым, успокаивая взволнованную толпу. Германия видит нелепые неровные улыбки растерянных футболистов и мысленно кривится. Да ладно вам, неужели уверены, что вас так легко простили за неосторожность? Вы, черт возьми, еще даже не извинились, идиоты. Энгельс едва сдерживается, чтобы не скривиться всем своим существом. Они выводили его из себя. Он отворачивается, опустив саднящие руки, и послушно шоркающим ходом идет с милой фельдшером в медпункт, иногда поглядывая на класс через плечо. В коридорах не было никого, к счастью. Выглядел он, наверное, жутко. В медпункте всегда пахнет разбавленным спиртом и аспирином. Хотя сюда редко кто заглядывает. Девушка с блестящими соломенными волосами, собранными в пучок громко копошится в тумбе. Слышится звон разных медицинских приспособлений. У Энгельса, кажется, что-то спрашивают. –Jungs sind sehr schlampig!( Мальчики такие неосторожные!) – Девушка солнечно улыбается уголком губ и оборачивается с ватным пластом, зажатым в ладони. – Haben sie sich entschuldigt?( Они хоть извинились?) Энгельс слегка мотает головой, нелепо капая себе кровью на брюки. Мокрая марля в руке оказалась слишком тонкой. Она уже целиком пропиталась кровью. Фельдшер глупо ойкнула и, заправив выступившую прядь за ухо, осторожно забрала кусок бинта, замещая его маленькими кусками ваты. – Deine Eltern werden sich aufregen.( Твои родители расстроятся.) – Она заглядывает в серые глаза Германии, в которых немного полопались капилляры. Мягко хихикнув, добавляет – Sie haben so einen schwachen Jungen! (У них такой слабый мальчик!) Энгельс чувствует, как зубы болезненно скрипнули, растирая нежную эмаль едва ли не в порошок. Очевидно, что отец будет волноваться. Но он может сделать все сам. Надоело слушать отцовские причитания, которые тот крутит, словно заученные каждый раз, ни капли не вникая в ситуацию, несмотря на то, что он его сын. Парень чувствует, как губы сжимаются туго-туго и кривятся. Он немного растерянно смотрит по сторонам, будто ища, что сказать. Но в итоге просто молча закидывает за плечо свою сумку, поданную кем-то во время всеобщей паники еще в школьном дворе и тихо попрощавшись, выходит. Германия уже дома. Отца решили не вызывать в школу. Он и сам справится, этот идиот еще скандал закатит. Нечего портить ему отношения с бывшими друзьями, иначе ему снова будет не с кем общаться. Даже сейчас он в одиночестве жует слегка заветревшиеся спекюлосы и равнодушно смотрит в окно. На улице мерзопакостная изморось, которая отражается от света фонарей, создавая неприятный вид, будто окна грязные. Конечно, отец добр к нему и все такое. Может, это своеобразная забота? Но это сейчас, а раньше он вздохнуть иначе не давал. Эгоистичный самодур. Энгельс потому и имел мало друзей: все время был занят учебой. Математический анализ, естествознание, родной язык и литература. Даже искусство. Хотя сам мальчик точно не считал эти знания смыслом жизни. Больше. Он априори считал, что начал учиться всему слишком рано. Даже в мяч играть с ровесниками не умеет. Расшибленный нос немного покалывает, так что Энгельс слабовато шмыгает, стараясь не морщиться. Отец все еще не вернулся с работы. Хотя уже поздно. Стоило бы как самому милейшему сыночку навестить его. Да и дома все равно скучно. Там можно донимать часовых и мешать отцу работать с документацией. Рейх воспринимал это как ребячество, а сам Энгельс просто любил пакостить, своеобразно мстя за свою социальную неприспособленность. Сонный и недовольный он со стуком распахивает дверь кабинета своего отца. Тот и сам уже почти спит, облокачиваясь на стол и не особо удовлетворенно сверля грузным взглядом угол стола. Энгельс заметил, что потрепанные нервы отца очень остро реагируют на шум и любые раздражители, так что просто посильнее толкнул дверь, чтобы она снова ударилась о стену, прокручиваясь на петлях. Энгельс сводит брови к переносице домиком, мол, я случайно толкнул, думал , она закроется снова. Взгляд блондина немного просветляется и поблескивает, когда тот видит сына. Но он хмурится. – Энгельс, солнце, что случилось? – Плечи расправляются, и отец выходит из-за стола, спешно проходя к Германии. Сходу проводит шершавой рукой по вискам, лохматя платину волос, слегка задевая ватный пластырь на весь нос. – Извини, я ударился, когда хотел поиграть в мяч. Мне просто было не с кем играть, понимаешь? Он ударился о стену, а потом попал мне в лицо – Детально объясняется. – Все хорошо, нос не болит. – Мальчик страдальчески улыбается и крепко сжимает руку отца в своих теплых ладонях. Чувствует, как выступающие вены и связки немного перекатываются, рука расслабляется. – Будь осторожен. – Измученно выдыхает, словно это ему зарядили со всей силы по переносице. Да ладно, будто это тебя волнует... Он немного встрепенулся, что-то вспомнив. – Разве я не разрешал тебе побыть с друзьями? – Да, отец. Но я должен был учиться, у меня не было времени. Я смог лишь недолго поиграть с ними и только вчера. – Четко врет, ни капли не смущаясь. Верно, пусть папа почувствует вину за то, что когда-то мешал ему быть рядовым веселым ребенком, резвящимся по лужам с другими мальчишками. Отец точно не раскаивается, он же эгоист. Германия еле сдерживается, чтобы не нахмуриться. – Тебе стоило отдохнуть. Важно уметь распределять свое время более рационально. Ты ведь немец. Порядок у тебя в крови. – Снова он заводит эту шарманку. Прекратил бы кичиться своей голубой кровью. Энгельс давно узнал, что его кровь багровая, такая же, как у всех. Эти сказки никому не нужны. Порядок в крови у мелких сошек, которые потакают всем, вроде отца, а не у него. Они еще немного посидели в пустом кабинете, обсуждая по большей части учебу Германии, как и всегда. Старший расхваливал успехи сыночка, но такой недалекий идиот как отец даже не догадывается, что Германия давно научился ловко обманывать и его, и учителей. Его донимают непрекращающейся учебой, без права на каникулы даже на Рождество и выходные. Очевидно, что это было лучшим решением, так что ни о каких угрызениях совести и речи быть не могло. Энгельс упрямо гордился своей изобретательностью, ведь прочно засевший образ божьего одуванчика не раз и не два позволял ему вольности, которые были недоступны ранее. – Я пойду. – Рейх слегка приподнимает бровь, когда сын прерывает душевную беседу родственников. Паренек лишь вздыхает и слегка обвисает, всем видом показывая, что время уже не детское и пора бы ему спать. – Комната в левом крыле все так же свободна? – Руппрехт кивает и расслабленным взглядом провожает фигуру парня до выхода. Взгляд цепляется за пушистые и чистые волосы сына. Дверь снова громоздко хлопает, на секунду оглушая, но лишь оставляя Рейха одного. Шумный, но все равно очень милый. Верно, ему тоже стоит закончить поскорее и уйти спать, иначе завтра он может не выспаться и стать в разы раздражительнее. Энгельс довольно, едва ли не вприпрыжку идет по коридору, водя пальцами по стенам. Разговор, конечно, был неприятным, но впрочем, он не утомился, наоборот, полон решительности еще немного побродить. Вспоминаются все запретные для посещения места. В кармане теснился сверточек хрустящих и шелестящих марок, которые он предусмотрительно взял сегодня. Все здесь рады приходу мальчишки. Даже в тяжкие времена, деньги ослепляют и радуют. Дозорных мало, отец в кабинете. Энгельс ухмыляется и все той же летящей походкой постукивает пыльными ботиночками по бетонной лестнице, плотно окрашенной в нежный бежевый цвет. Как он и ожидал, на входе стояли часовые. Почти стояли, повиснув на стене, если быть точным. Германия спокойней подходит к ним и красноречиво пялится прямо в дверь. Солдаты немного недоумевают. Тот, кто думает явно быстрее, успел начать что-то о том, что, мол, не положено детям в это место входить. Германия немного сверлит носочком пол и опускает взгляд. Солдаты теряются, но не решаются впустить его, обдумывая в первую очередь то, какие последствия их настигнут за нарушение приказов и своих прямых обязанностей. Энгельс подходит сбоку вплотную к мужчине с каштановыми волосами. Они слегка русоваты, поблескивают бледно-коричневым на слабом свету. Этот солдат немного щетинист. Парень отчетливо слышит, как у того учащается дыхание, стоит ему подойти ближе. Он тихо хмыкает в раздумьях и тихонько подергивает мужчину за рукав. Он немного скашивает взгляд, судя по движению кадыка, даже сглатывает. Только взрослые люди могут понять, что пленники - не совсем весело. Они просто пленники. Хотя кто может знать увлечения сына Третьего Рейха? Германия осторожно просовывает руку в карман слегка свободных брюк и с тихим шелестом вытаскивает сверточек. Если он нацелен на что-то, тио не отступит. К тому же, любопытство всегда брало верх. Солдат все так же нервничал, когда ему тихонько впихнули в карман пачку марок. Младший-немец ехидно улыбался, гордясь собой. Только ему могло прийти в голову так одурманить наивных солдат. – Ich werde nicht lange bleiben, ich verspreche es! (Я ненадолго, обещаю!) – Растерянные мужчины немного, нерешительно отступают, не забыв перед этим открыть дверь. С одной стороны, это правильно. Кому вообще какое дело до развлекающегося пацаненка главы? А если б они не позволили, то кто знает, чего бы мелкий натворил. Там лишь немощные и вонючие свинюшки, мальчишка через пять минут прибежит обратно, стоит позволить ему немного посмотреть. В коридоре немного воняет сыростью и, вроде, ржавчиной. А может и кровью? Но тут хотя бы отчасти светло, пусть и жутко. Энгельс аккуратно, точно пальчиком, поправляет пластырь на переносице и смело шагает к самой дальней двери, слегка заглядывая в верхние окошечки, вставая на носки. Он не хотел напороться на взрослых пленников. И нет, вообще-то не потому что боялся. Честно. Просто ему было интересно поискать своих ровесников здесь. В предпоследней камере он увидел странный силуэт. Он глупо сидел и смотрел в стену. Да и вроде плакал. Хотя не было слышно, чтобы он всхлипывал. Но кажется он был примерно его возраста. Энгельс немного наблюдает, постоянно дергая носом из-за противного пластыря, который затруднял обзор с этого ракурса. Ноги устают и он резко опускается на пятки, цокая набойками пыльных ботинок. Пленник немного дергается, оборачиваясь. Германия от испуга даже присел, посчитав, что это его заметили. Он теребит испачканный чернилами рукав рубашки и упрямо смотрит на старый и скрипучий засов. Он хотел зайти и прямо спросить, почему этот пацан плачет. Он сам не знает, что его сподвигнуло к тому, чтобы испытывать жалость к незнакомцу. Наверное, он может быть опасен. Или более того, уже сошел с ума от пыток. Хотя, а вдруг он может с ним поговорить и узнать что-нибудь. Может даже попытается выудить какую-то полезную информацию. Он точно может больше, чем эти глупые солдаты. Резкий неловкий вздох, от которого заболела косточка посередине носа и он решается. Засов снаружи тихо и с гулким звуком поднимается. Дверь медленно-медленно приоткрывается и внутрь заглядывает пара серых глаз.