На спор

Считать выпитое Кевин перестаёт после третьей — или четвёртой? — стопки водки. Ему этого хватает, чтобы в голове приятно помутнело, чтобы мрачные мысли отошли на второй план и сидели там хотя бы ближайшие полчаса, и чтобы отголоски утренних кошмаров забились примерно туда же. Кевин облизывает губы, ловит на себе пристальные взгляды Лисов, замирает на Ники, спрашивает чуть резче, чем хотелось бы: — Чего? Хэммик трясет башкой и отводит взгляд. Кевин тянется налить себе ещё: несмотря на то, что в голове проясняется, задница отлипать от стула пока не намерена. И даже косые взгляды Ники не сдвинут его с места. — Опять поспорили, да? Споры — неотъемлемая часть поездок в Колумбию. Его команде, он иногда думает, вообще без разницы, на какую мелочь и на какую чушь спорить: на то, с какой ноги Кевин вылезет из машины или на то, сколько парней подойдут к Элисон в надежде получить её номер. И если раньше он ещё худо-бедно следил за происходящим, то теперь разве что иногда подмечает кочующие из рук в руки купюры. Ему порой и вовсе не хочется знать, что крутится у них в головах. Чаще всего ничего хорошего там нет. — Ладно, — Кевин опрокидывает в себя ещё одну стопку. На языке приятное пламя, в горле разгорается пожар, он шлепает стакан на стол и тянет в рот кусок лайма, снимая его с чьего-то чужого коктейля. Недовольных возгласов нет, и он продолжает: — Делайте ваши ставки. Он задумчиво давит зубами горькую кожуру, глотает и тянется за ещё одним стаканом, прежде чем встать. Кевин не знает, сколько ему нужно влить в себя алкоголя для того, чтобы начать совершать — по мнению Лисов — подвиги. Каждый раз после таких «подвигов» он не помнит практически ничего, и уж точно не скажет, сколько и чего он там пил. Наверное, много. Наверное, ему поебать. Клуб приятно покачивается перед глазами, стоит встать из-за стола. Здесь и без алкоголя полно чёрного, разбавленного неоновыми вспышками и яркими точками софитов. С водкой становится лучше: Кевин буквально вплывает в толпу, ноги несут его сами. Он не слишком понимает зачем и почему, и не имеет никакого понятия, на что сегодня команда делает ставку: на то, как скоро к нему начнёт клеиться какая-нибудь блондинка, которую он отошьёт, или на какой попытке к нему подкатить он всё-таки сдастся и засунет какой-нибудь студентке свой язык в рот, а руки — под короткую кожаную юбку. Главное в другом: когда Кевин закрывает глаза, пытаясь поймать ритм играющего трека, он не думает о Тэе. Он не думает о ней уже несколько месяцев, и никому не признаётся, что эти месяцы — куда лучше, чем все предыдущие. Желающих потанцевать рядом с ним оказывается прилично. Слишком близко трётся миловидная девчонка, а Кевин пьян в достаточной степени для того, чтобы обхватить руками её талию и притиснуть к себе. От длинных волос пахнет чем-то сладким, и Кевину не нравится, он отворачивается, продолжая двигаться с ней в такт музыке, но той простые движения быстро наскучивают, и она упархивает куда-то, где, видимо, воротить нос от неё не станут. Скатертью дорога. Ему хорошо и одному. В плотном потоке из тел совершенно не поймёшь, один ты на самом деле или же со всеми и сразу. Кевин закрывает глаза, поднимает руки, его зажимают со всех сторон в кокон довольства и счастья, свободы и вседозволенности. Чьи-то руки скользят по его бокам, ладони пробираются вверх к груди, сзади прижимается разгорячённое тело. Кевин ухватывает чужие запястья, сжимает пальцами и отпускает, возвращаясь к танцу; в голове пусто и хорошо настолько, что он коротко ведёт бёдрами, получая одобрительный смешок на ухо, и руки исчезают, как и исчезает и тепло за спиной, чтобы секунду спустя появиться уже спереди. Руки обвивают его шею, а Кевин так и не открывает глаз — ему и не надо, ему хорошо и так, и совершенно не важно, кто там перед ним. Он склоняется, чтобы наугад коснуться носом виска, втянуть запах и судорожно выдохнуть от осознания, что этот его совершенно устраивает. Он кажется даже знакомым: терпкая смесь алкоголя, парфюма, травы — той, что с улицы, а не ту, что Ники прячет в рюкзаке, — и у Кевина слабеют колени. Что-то устрашающе близкое и родное, настолько будоражащее, что он подаётся вперёд, укладывает ладони на чужую талию и крепко сжимает её, всё же порываясь открыть глаза. — Не смотри, — обжигающий шёпот касается его уха, пробирается под кожу, стремится в самую душу. Мурашки бегут по шее, сердце колотится так, словно он влил в себя пять литров аароновских энергетиков, а не немножечко водки, но ему хорошо; Кевин коротко кивает и отстраняться даже не думает. Губы находят чужую шею, приходится ощутимо наклониться; Кевин плюёт на то, девчонка перед ним или пацан — его голове, затянутой алкогольной дымкой, важно совершенно другое. Буквально жизненно необходимо становится прижать будто бы правда знакомое тело к себе, втиснуть в себя с непонятно откуда взявшейся силой и целовать, влажно и небрежно, поднимаясь губами по шее к подбородку. Кевин трётся носом о щёку, пока танцпол продолжает гудеть и тереться об него самого со всех оставшихся сторон. Он чувствует намёк на щетину и почему-то глупо, широко улыбается, сам не осознавая причину такой радости. Ему кажется, с девчонкой в его руках он бы медлил. Танцевал, касаясь пахом отставленной задницы, бродил бы руками по телу, задевая грудь и едва вспоминая при этом Тэю. Возможно, сравнивал бы, возможно нет. Но на парня перед собой хочется наброситься без всяких прелюдий и приветственных танцев, и Кевин набрасывается: находит чужие губы своими, припадая к ним с жаждой затерянного в пустыне, сразу же проталкивается между ними языком, на свою удачу не встречая никакого сопротивления. Руки с талии моментально поднимаются выше, касаются острых лопаток, обтянутых тканью, пальцы зарываются в короткие мягкие волосы, и Кевин ухватывается за прядки, словно это единственное, что его держит сегодня в этом мире, и тянет, притискивая к себе и не давая прерывать поцелуй. Счёт времени он теряет, отрывается от зацелованных губ очень нехотя. Сменяется трек, меняется будто и атмосфера тоже, яркий и быстрый ритм приходит на смену более тягучему, и под такую музыку единственное, что хочет делать Кевин — это вбиваться в чьё-нибудь податливое тело, уединившись где-то в уборных или даже на пустынной парковке. Он толкается бедрами к чужим бедрам, получает такой же толчок в ответ. К нему прижимаются, об него трутся; Кевин слабо различает сбитое дыхание, касающееся его уха, снова тянется вниз, чтобы метить шею и присваивать, присваивать себе такого понятного, такого близкого и горячего. Колени вот-вот начнут подкашиваться, но Кевину нравится. Язык оставляет влажную полосу под ухом, зубы цепляют кожу, Кевин втягивает её в рот, не сдержав сдавленного стона. Ресницы дрожат, и он позволяет себе на одно-единственное мгновение приоткрыть глаза. Кевин выхватывает всполохи светлых волос и зажмуривается снова, горячо выдыхая в чужие губы. Темнота перед глазами прерывается ярким светом; Кевину кажется, что все прожекторы направлены прямо на него. Рук рядом вдруг становится очень много, на него налетают сбоку, и Кевин распахивает глаза: Ники вырывает его из чужих объятий, чтобы яростно зашептать на ухо: — Блядь, Кев, извини, я не думал, он пиздец разозлился, он… Кевин выхватывает из месива слов особо важное «разозлился», и этого хватает, чтобы помутнение в голове чуточку отступило. Он всё ещё плохо стоит на ногах, он всё ещё помнит вкус чужих губ и жар чужого тела под руками, поэтому удар, о котором его, видимо, и пытался предупредить Ники, он почти пропускает. Кулак задевает его скулу, касается несильно, но Кевин всё равно пошатывается, и толпа на танцполе начинает отступать, верещать, а после метаться в разные стороны. В хаосе он замечает поднявшего кулаки Эндрю, вокруг которого скачет взбудораженный Ники. Рядом Аарон задумчиво трогает свои губы, кидая на Кевина чуть хмурые взгляды, и тот понимает, кажется, чьи именно волосы он видел, когда осмелился приоткрыть глаза. — Хер ли ты моему брату язык в глотку суёшь, Дэй! — Эндрю угрожающе приближается снова, спихивая с себя Хэммика, но Кевин даже не думает защищаться: переводит взгляд с одного на другого, а потом и на третьего, и радуется, что пьёт не так уж и много, чтобы более-менее внятно мыслить. Но разбираться он не хочет, и драться не хочет тоже. Кевин качает головой и делает то, что делает почти всегда: сбегает с танцпола, пробираясь через уже успокоившуюся толпу, и не останавливается, пока прохладный осенний воздух не начинает жечь его лёгкие. Нахуй эту Колумбию.

× × ×

— Кевин, — Ники дёргает его за рукав, но Кевин на своём пути тормозить не планирует: вышагивает на кухню, подхватывает закипевший чайник, заливает кипятком три чайных пакетика в одной кружке за раз. На языке горько и горячо, но ему именно так и надо. После влитой в себя водки — а в ту ночь после танцпола он приканчивает не только остаток той бутылки, но и ещё одну свежую, — ему приходится идти на любые меры, чтобы привести себя в порядок к учёбе и, что куда важнее, к тренировкам. Хэммик вьётся рядом с момента возвращения из Колумбии. Обратно все едут в гнетущей тишине, и единственный громкий звук, который Кевин слышит после музыки из колонок в клубе — хлопок двери в их общую комнату прямо у него перед носом. Заночевать приходится по соседству, но Ники находит его и там, торчит рядом до утра, притаскивает антипохмельное, пытается рассказывать анекдоты, и к шести утра у Кевина круги под глазами размером с Воронов стадион и такой же чёрный, как эти круги, чай. — Кевин… — Ну что, что, Ники? Он сдаётся. Опускается на стул на кухне, подпирает рукой голову, делает ещё один глоток. Хэммик пускается в пространные объяснения. Начинает издалека, упоминает алкоголь, траву — ту, что в рюкзаке, а не ту, что на улице, — и доходит до сути к моменту как Кевин выхлёбывает половину чашки. — Он как раз отошёл в толчок, когда мы поспорили. Поэтому, когда вернулся, ничего не знал, а мы не успели предупредить, вы уже там с Аароном вовсю… ну… — Сосались? Ники кивает, почему-то вдруг даже краснеет. Кевин редко видит куда больше всех них подкованного в отношениях между парнями Ники краснеющим. — Он должен был просто поцеловать, ну, разочек, ничего такого, а потом что-то пошло не так, и… А потом что-то пошло не так, и он целовался с Аароном Миньярдом так жадно и напористо, словно от этого зависело выживание всего населения этой планеты. Вопросов у Кевина больше, чем ответов. Ему, на удивление, совсем не интересно, кто вообще это придумал — поспорить на поцелуй парней, у которых вроде как есть (ну или были?) девчонки. О том, как Лисы приходят к тем или иным спорам, порой лучше не знать вовсе, вот Кевин и не стремится. Куда больше его интересует другое: зачем было целовать так, словно от этого правда зависит судьба вселенной, если по условиям можно было обойтись чем-то куда более примитивным? Кевин отхлёбывает чай, ломает пододвинутое Ники печенье. Крошит прямо на стол, методично двигает крошки пальцем в одну кучку. — Он перестанет злиться, ты же его знаешь, — Ники тянется к печенью сам. — Побесится и отойдёт. Кевин знает. Он знает Эндрю, как ему кажется, лучше всех остальных Лисов — ну, теперь уже, наверное, не считая Нила. Злость Миньярда довольно скоротечна, но ужасно разрушительна, и через неё придётся прорываться во время тренировок, занятий и даже просто встреч в коридорах. Кевину казалось, что им всем вот-вот удаётся наконец установить хрупкую стабильность, порушить которую сейчас было бы преступлением, и причастным к этому всему ему совсем не хочется быть. Он хмуро смотрит на Ники. — В следующий раз не спорьте без него. А лучше вообще не спорьте больше. Он знает, что рано или поздно всё продолжится. Споры на то, сколько он ещё продержится с Тэей, споры на то, к кому уйдёт Кейтлин, на то, кто первый схлопочет травму на следующем «дружеском» матче с Воронами. Иногда ему кажется, что только этими спорами Лисы и живут дальше. У него самого дел и забот куда больше. И несмотря на то, что вливать в себя водку вместо чая ему сейчас хочется сильнее, он убирает пустую кружку в раковину и собирает всех на утреннюю тренировку. Команде Эдгара Аллана — да и всем остальным в этом сезоне — разлады между Лисами только на руку. Воодушевляющей речи, правда, не получается: Кевин просто гонит всех на поле и мучает упражнениями, пока Ники, Элисон и Нил не начинают в унисон просить пощады. Эндрю ожидаемо лишь рычит в ответ на каждое слово и каждую просьбу, Аарон старается отводить взгляд всякий раз, как Кевин на него смотрит. И только в раздевалке он замечает его: засос под ухом, который оставил Аарону вчера вечером, захваченный мутным, тёмным желанием. Кевин шумно втягивает носом воздух, бросает шлем на скамейку. Вцепившиеся в шкафчик пальцы мелко дрожат. Он не припомнит такой же дрожи и такого же перемалывающего его в крошку желания во время встреч с Тэей. Не помнит, чтобы мурашки бежали по телу во время поцелуев, не помнит, чтобы земля уходила из-под ног во время секса. С Аароном — пусть он и не видел его перед собой, но зато вдоволь им дышал, — ему хватило пары поцелуев для слабых коленей, для пересыхающей глотки и встающих дыбом на руках волосков. Он смотрит, как Миньярд стягивает форму. Смотрит, как трясёт головой, пытаясь сбросить со лба налипшие волосы. Смотрит, как тот трогает несчастный засос кончиками пальцев, и сдаётся именно на этом моменте, сбегая в очередной за последнее время раз. Кевин включает холодный душ на весь возможный в нём напор воды и надеется, что это хоть как-то сможет притупить его эмоции. Но, ожидаемо, не срабатывает. Дрочка в опустевших душевых уже после вечерней тренировки не срабатывает тоже, и всё время до отбоя Кевин коротает, усевшись задницей на кафельный пол в кабинке. Тёплые капли ненавязчиво падают на шею и плечи, а у него в голове только Тэя, на которую он ни разу за всё это время и не дрочил даже, и Аарон, после поцелуя с которым он кончал так, что пришлось ухватиться на стену и сползти по ней вниз, чтобы не рухнуть на отказавших ногах сразу после того, как белёсые капли расчертили цветную плитку. Этой ночью ему снится Колумбия.

× × ×

Кевин перестаёт считать дни с поездки в клуб, но зато считает дни, в которые Эндрю на него злится. Ники оказывается прав — по части своего кузена он, в общем-то, не ошибается почти никогда, — и Миньярд оттаивает спустя одну напряжённую неделю. Случившееся они не обсуждают. Кевин знает, что Эндрю складирует к себе в память абсолютно всё, что его бесит и что раздражает, но он вырабатывает в себе способность идти дальше — во многом благодаря Нилу и не без помощи Би. С Аароном оказывается сложнее. — Кевин, — Ники не позволяет ему больше изводить чай в таких количествах и притаскивает кофе. «Колумбийский», — сообщает он с гордостью, и у Кевина скрипят зубы, пока он окунается в воспоминания о вечере на танцполе, о ладонях на своей шее и о горячем языке, хозяйничающем у него во рту. Ники хочется прибить. Их дни не слишком разнообразны. До игры ещё прилично времени, и они расслабляются, насколько это возможно: находят время на то, чтобы собраться у кого-нибудь в гостиной и посмотреть кино — Кевин в двадцати процентах случаев уламывает всех смотреть игры, но тогда уходят почти все, кроме Ники и, что странно, Аарона. Первый, ему кажется, остаётся смотреть игры только чтобы Кевину не становилось грустно. О мотивации второго Дэй предпочитает не думать вовсе. Последние дни они с Аароном только и делают, что играют в гляделки, и этот скачок с тотального игнорирования снова выбивает у него из-под ног всю почву. — Ке-е-евин, — Ники машет рукой у его лица, придвигает к нему чашку кофе, толкает ближе пакет с печеньем. Крошки снова сыпятся на стол, но никто из них не обращает внимания. — Чего? Ники вздыхает, словно планирует вести диалог с не очень смышлёным ребёнком. — Он смотрит на тебя, — доверительно сообщает он. Кевин едва не давится печеньем и спешно отхлёбывает кофе. — А то я не видел, Хэммик. Надо признать: кофе оказывается вполне неплохим. Дэй не ценитель, пьёт его редко, но продержаться целиком весь запланированный марафон «Матриц» ему почему-то хочется. Возможно, потому что это последний раз, когда удастся зависнуть всем вместе перед тем, как ему придётся объявить о дополнительных перед матчем тренировках. Возможно, потому что Аарон точно не пропустит «Матрицу». Кевин не знает. — Поговори с ним? — Ники макает печенье в свой чай, и Кевин кривится от зрелища. — А то ты не знаешь, чем обычно заканчиваются разговоры с Миньярдами, — он фыркает, горький кофе возвращает в него силы жить и уничтожает усталость с каждой минутой всё больше и больше. На то, чтобы говорить с близнецами, нужна если не особая подготовка, то по крайней мере особый на то настрой. У Кевина, в целом, хватает и того, и другого, но не тогда, когда на него и без того давят все, начиная от учителей и заканчивая Ваймаком. Не тогда, когда чёртов Аарон Миньярд снится ему каждую долбаную ночь. Не тогда, когда он может испортить всё одной-единственной неправильной фразой — хотя, конечно, не сказать, что вообще есть что портить. Между ними, думает Кевин, нет ничего, кроме сугубо командных отношений. Ничего, кроме рухнувшей наконец стены молчания. Ничего, кроме прожигающих спину взглядов. Ничего, кроме случайно соприкоснувшихся бёдер во время просмотра игры «Бульдогов». Ничего, кроме протянутой бутылки воды, к горлышку которой Кевин присасывается так, будто не пил уже три недели. После из той же бутылки пьёт сам Аарон, и это, думает Кевин, лучшее, что могло случиться с ним в этой жизни после побега из Гнезда. — Между вами что-то есть, — Ники не унимается, подсаживается ещё ближе, совсем не обращает внимания на вломившихся близнецов и Нила, вносящих в комнату вёдра с поп-корном и литры газировки. — Перестань, — шипит Кевин, пихает Хэммика локтём в бок, допивает свой не такой уж плохой колумбийский кофе и закидывает в рот ещё печенья. Крошки на этот раз сгребает и сбрасывает в чашку. — У него девушка есть. Ники молчит долго. Достаточно, чтобы Кевин успел занервничать и подняться со стула, чтобы отнести кружку в раковину. А потом смеётся, так громко, что из гостиной в их сторону летят заинтересованные вопросы. Эндрю просит поделиться анекдотом и с ними — если он, конечно, пошлый. К нему присоединяется и Нил, но Ники только отшучивается, выкрикивая что-то о том, что они ещё не доросли до подобных тем. И ловит Кевина за рукав, заставляя отлипнуть от раковины и чуть наклониться. — Они уже давно расстались, — сообщает он едва слышным шёпотом прямо в ухо, а после добавляет уже ни от кого не скрываясь: — А ты, мистер капитан, дальше своего носа и поля с воротами ничего и не видишь. Кевин хмыкает, задумчиво провожая вихрастую макушку Ники. Он крутит кран, принимается за мытьё посуды, чем вызывает возмущённые возгласы с дивана: вода шумит от напора и заглушает им первые сцены фильма. Идти к остальным не особо-то и хочется. Кевин тянется за ещё одним печеньем. Думает, что завтра придётся пробежать дополнительный круг, а может и два — в любом случае, его больной голове будет полезно. Думает об Аароне и о том, что и правда многого не замечает. Он пропустил даже момент, когда Нил сошёлся с Эндрю. Он пропустил момент, когда близнецы перестали смертельно враждовать. Разрыв с девчонкой вполне попадает в список того, что может пропустить Кевин Дэй. — Кев, твоя любимая сцена! — Нил подаёт голос с дивана. Места там, само собой, уже не оказывается. Ники устраивается на подушках на полу, Дэн и Мэтт клубком ютятся в кресле. Кевин натыкается взглядом на лёгкую улыбку на губах Аарона и думает, что если это — очередная игра по типу гляделок, только теперь ему нужно занять правильное место, то он ввяжется и выиграет. Ну или с позором проиграет, когда Аарон оттолкнёт его от себя; Кевин усаживается на пол у Миньярда в ногах, прижимается спиной к краю дивана и чуть присползает вниз. Надо будет взять плед, надо будет подтащить к себе поп-корн, но потом — всё, о чём может думать Кевин, это о напрягшемся позади него Аароне, но никак не о еде и о Киану Ривзе на экране. Рука опускается ему на плечо и действует не хуже, чем колумбийский кофе — отпинывает его снова на танцпол, снова в жаркие, жадные объятия, будто бы призванные его раздавить или составить из них с Аароном одно целое. Дыхание сбивается, прямо как тогда, когда он тянулся губами к чужой шее, чтобы провести по ней языком. Мурашки снова танцуют вдоль позвоночника, и Кевин замирает. Пальцы продвигаются выше, кочуют с тонкой майки на обнажённую, будто бы нервами оголённую кожу шеи, и Кевин едва не подскакивает, но пальцы успокаивающе проходятся вверх и вниз. — Кев, — Аарон сзади шепчет, видимо, не желая отвлекать остальных от просмотра. В комнате темно, на экране темно тоже, иногда мрак взрывается светом от истории про белого кролика, и Кевин надеется, что этого будет недостаточно, чтобы выхватить румянец на его щеках. Аарон придвигается ближе и выдыхает в макушку, заставляя волосы шевелиться не на затылке, а на руках: — Кола. Он осторожно протягивает наполненный стаканчик, держа его далеко, чтобы Кевин не задел и не перевернул на себя. Всего лишь, мать его, кола. Кевин кивает, припадает губами к ободку, будто пытаясь в несчастном стакане спрятаться. Руку Аарон с его плеча убирает не сразу. А через полтора часа, ближе к концу фильма, возвращает, чтобы зарыться пальцами в волосы и взъерошить их, чуть оттянув на себя. Кевину кажется, что он умирает.

× × ×

В Колумбии как всегда шумно. Кевин утопает в музыке, утопает в телах на танцполе, утопает в ощущении чего-то знакомого, в подступающем, но ещё на захватившем его дежавю. Он говорит Лисам, что не будет пить, и предупреждает, что ни с кем из них не планирует спорить. О том, что на него спорить не нужно тоже, не уточняет, но надеется на какие-то остатки разума в сознаниях, занятых предматчевым и сессионным стрессом. Ему хорошо и без водки. Во рту горько от стащенного в который уже раз кусочка лайма, и эта горечь не позволяет окунуться в бушующую пучину тел окончательно, не позволяет раствориться так, что обратно себя уже и не соберёшь. Кевин поднимает руки, Кевин двигается в такт с толпой и закрывает глаза, чтобы не видеть, а чувствовать. — Не смотри, — обжигающий шёпот касается его уха, пробирается под кожу, стремится в самую душу. Губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Мурашки бегут по телу, пальцы дрожат от предвкушения, и он кивает, соглашаясь на все выдвинутые условия, наконец вцепляясь в горячее тело перед собой, и сразу притискивает к себе плотно, уже не собираясь далеко отпускать. Губы под его губами податливые, открываются сразу же, Кевин исследует чужой рот с пылкостью первооткрывателя, Кевин стонет в него же, зная, что звуки потеряются в пробивающих насквозь басах. Руки обвивают его шею, зарываются в волосы, тянут за прядки назад, заставляют запрокинуть голову, и на шею обрушивается лавина прикосновений и укусов; Кевин не знает, как будет объяснять метки остальным, а потом думает, что ничего никому объяснять не станет вовсе. Он сдаётся раньше, чем хотелось бы, но терпеть нет сил. Кевин касается носом чужого виска, находя его на ощупь, вдыхает знакомый, близкий ему запах шампуня, парфюма, травы у стадиона для экси и приторной колы. Он открывает глаза, чтобы натолкнуться взглядом на светлую вспышку белокурых волос, коротко целует в ухо и туда же шепчет: — Это — тоже на спор, да? Аарон выдыхает усмешку прямо Кевину в губы и целует снова: коротко, колко, прикусывая нижнюю губу. — Нет, — ему приходится потянуть Дэя на себя, чтобы говорить в ухо, обжигая дыханием и касаясь кромки языком. — Я больше на тебя не спорю. Кевин не может не рассмеяться, и впервые за всё это время с прошедшей поездки в клуб делает это искренне, а не зажато и нервно. Аарон подаётся ближе, утягивает в очередной поцелуй. Толпа вокруг беснуется, заряжая своей энергией, наделяя будто бы сверхсилами, и Кевин этим новым силам не противится, а поддаётся: тянет Аарона за собой, ныряет между людьми и лавирует как лыжник на трассе, пока не оказывается с ним в тёмном коридоре, где планирует собрать спиной все стены, притискивая к ним Миньярда и разрешая ему самому вжимать себя в них. Он вталкивает колено между ног Аарона, укладывает ладонь на взмокшую от танцев и поцелуев шею — у него самого такая же, и по виску капли стекают тоже, но он только и может, что провести рукой, отводя налипшие волосы. Миньярд стонет, и здесь, где музыка не слышится так отчётливо и ясно, его стоны звучат как гром. Он вбирает их в себя, целуя глубоко, подхватывает того под бедро, чтобы вздёрнуть вверх и заставить обхватить ногами себя за пояс, но слышит чей-то свист в спину, чертыхается и тащит Аарона дальше. Дверь в уборную хлопает за их спинами, Кевин набрасывает хлипкий крючок защёлки на петельку и упирается в дверь спиной. Он готов держать её столько, сколько придётся, пока он вдоволь не насладится человеком, который занимал его голову все последние недели — а может и того дольше. Кевин не слишком любит копаться в себе, ему куда проще анализировать матч за матчем, чем собственные чувства и отношения. Так и сейчас: он вцепляется когтями и зубами в результат, не слишком думая о путях его достижения. Это совсем сейчас не важно. Куда важнее Аарон, зарывающийся пальцами в волосы. Аарон, толкающийся бёдрами к бёдрам. Аарон, шепчущий что-то неразборчивое. Кевин не помнит его таким, Аарон Миньярд всегда был для него сдержанным и вдумчивым, немного отстранённым и не особо эмоциональным. Сейчас же он сжигает пламенем, опаляет поцелуями и прикосновениями до подгибающихся коленей, и Кевин дёргает его на себя, заставляя вжаться пахом в пах и вырывая протяжный стон, который, он уверен, будет слышен и по ту сторону двери тоже. Ему плевать. Колумбия — не самое приличное место, и танцы здесь — лишь малая часть развлечений в этих стенах. Кевин планирует открыть для себя что-то помимо толкания в толпе под музыку. Пальцы ныряют под пояс джинсов Аарона, проходятся по коже. Дрожь бежит вдоль его позвоночника, и Кевин дуреет окончательно. Это, думает он, в разы круче водки. Это, он чувствует, в разы кайфовей самой забористой травы из арсенала Хэммика. Он расстёгивает молнию, пока Аарон расправляется с его собственной; они зеркалят движения друг друга, ничуть при этом не мешая — выверенный синхрон, как на поле, окупается сполна, когда Кевин содрогается, стоит Миньярду обхватить оба члена грубой, мозолистой от клюшки рукой. Он и не подозревал даже, что атмосфера толпы и Аарона, притиснутого ею к нему со всех сторон, может распалить настолько сильно. Пальцы скользят по влажной головке, растягивают выступившую смазку по всей длине, мешают её с его собственной, и рука двигается свободно, правильно, так, как надо. Кевин не находит себе места, и своим рукам отыскивает его тоже с трудом; ладони опускаются на шею Аарона, одна поднимается к затылку, он ерошит короткие светлые волосы, давит на затылок, заставляя того податься вперёд. Он целует глубоко и жадно, словно ему совсем не достаточно того, что вытворяют руки внизу, словно ему совсем не хватает того, что творят языки. Сквозь пелену из возбуждения и тяжёлых выдохов басами прорываются удары в дверь, но Кевину плевать — он смеётся, и Аарон отвечает ему смехом тоже, снова целуя, снова терзая губы и зализывая сдавленные зубами места. Его движения ускоряются, он подключает вторую руку, отвратительно сексуально сплёвывая на неё, и Кевин, кажется, готов взорваться от одного только вида. И взрывается, позволяя тугому узлу в животе наконец ослабнуть так же, как позволяет ослабнуть коленям. Аарон размазывает тяжелые капли спермы по руке, доводя себя в несколько грубых и быстрых толчков. Его дыхание сбивается так же, как и у Кевина, он прислоняется лбом к его плечу, и Кевин ничего не может с собой поделать: тянется губами к макушке и коротко целует, вдыхает его, Аарона, запах, зажмуривается, несмотря на громкий стук в дверь, и позволяет себе постоять так с полминуты, просто притискивая его к себе руками и не думая о том, что будет дальше. — Больше никаких споров, — повторяет он. Они успевают ополоснуть руки и умыться, прежде чем за дверью начнётся ругань, и выныривают за неё, каким-то лишь чудом избежав перепалки или даже драки. Драки, что странно, удаётся избежать и у столика с Лисами, хотя Кевин уверен, что по их с Аароном лицам понятно абсолютно всё. Он замечает, как из руки Элисон в ладонь Ники кочует купюра, и хмуро вскидывает бровь. — Что? — Хэммик возмущённо дует губы. — Она ставила на то, что вы обратно не вернётесь. Кевин хмыкает, но не улыбнуться не может. Иногда, он думает, всё же бывает полезно знать, на что спорят в их команде.