Партитура

Ойгену решительно не нравилось, что в его жизни стало так много корнета Алвы. Подобное являлось крайне неполезным хотя бы потому, что создавало лишние иллюзии относительно их несуществующих и невозможных в будущем отношений. Хуже было лишь то, что Ойген сам некоторым образом санкционировал их сближение. Он мог бы не предлагать соревноваться тогда, в тире — и не отвечать на по-мальчишески глупый вызов. И уж тем более Ойген мог бы не предлагать Алве свой шарф и не подвозить до дома, демонстрируя совершенно излишнюю заботу. Однако удержаться было невероятно трудно, и из этого следовал в равной степени неприятный и однозначный вывод: на самом деле происходящее так или иначе доставляло Ойгену удовольствие. Хотелось верить, что удовольствие это проистекало по большей части из того, что за Алвой любопытно наблюдать. В их краях нечасто доводилось встретить таких открытых и эмоциональных людей. Алва заразительно смеялся, широко улыбался, азартно злился, если что-то не получалось; когда он увлеченно о чем-то рассказывал, его удивительные синие глаза восторженно блестели. Иногда, впрочем, Алва напускал на себя строгий высокомерный вид, но и в этом читалась игра — в идеального, со всех сторон безупречного сотрудника. Надолго этой игры никогда не хватало. Ойген замечал и другое, собирая эти свои наблюдения в мысленную коллекцию разрозненных ненужных фактов. Он знал, что Алва вечно мерз, даже нынешней весьма теплой весной, но не делал никаких попыток одеться теплее. Помнил каждую — разумеется, строго пресеченную — попытку составить компанию, задержавшись на службе допоздна. Замечал, что время от времени Алва с кем-то переписывался и улыбался при этом так светло, что в душе поневоле зрело нечто безымянное, тяжелое и душное. Пожалуй, Ойгену хотелось бы узнать, с кем Алва так жизнерадостно общается, пусть и на это знание у него не было никакого права. Однажды Ойген залюбовался тем, как Алва задумчиво жевал ярко-алое яблоко, а затем небрежно слизнул с запястья сок. В подсмотренной картине упрямо мерещилось нечто не вполне пристойное, и Ойген со смирением принял тот факт, что этот образ будет преследовать его некоторое — возможно, продолжительное — время. Яблоко, к слову, было утащено со стола корнета Бербрудер при полном попустительстве последней. На Алву в принципе не получалось долго злиться, что бы он ни натворил. Даже бестактные комментарии относительно камня Ойген простил почти сразу. В самом деле, Алва ведь не мог знать и наверняка придумал себе что-то… не то. Правда была проста: у Германа не осталось родни, с которой хотелось поддерживать связь, у Ойгена осталась лишь пожилая мама и кот, и год назад они решили стать друг другу братьями. Почти сразу после обряда Герман встретил свою будущую супругу, и его одиночество окончательно рассеялось. Ойгену же вполне хватало тех немногих, кто у него был, он не искал новых знакомств. И уж точно не желал встретить такого, как Алва. Иногда закрадывалось сомнение: что, если чары Алвы распространяются исключительно на Ойгена — по крайней мере, в таком масштабе? Мысль была не из приятных по очень многим причинам. Начать хотя бы с того, что корнет Алва был невозможно, возмутительно красив, и иметь к нему чувства, подобные тем, что Ойген уже испытал однажды и зарекся испытывать в будущем, не стоило. Эти чувства были мало похожи на спокойную и теплую привязанность, которую он вполне для себя допускал. Они скорее напоминали пожар, причем пожар невзаимный. Ойген не страдал комплексами относительно собственной внешности и осознавал себя как вполне привлекательного мужчину, но на него не оборачивались на улице, как на Алву. И дело было вовсе не в дорогой и со вкусом подобранной одежде и необычных для Торки черных волосах. Алва был красив так, как красивы горы, закаты и цветущие деревья; как шедевр гениального живописца; как нечто неописуемое словами человеческого языка; как будущая жизнь, которую воображаешь в самой ранней юности. Такая красота не могла принадлежать одному только Ойгену — а может, и никому не могла. Разве что кому-то столь же особенному, яркому, восхитительному. Объективно говоря, Алва был слишком хорош для их города, и только полный мерзавец пожелал бы запереть его здесь навсегда. Временами Ойген ловил себя на неприятном осознании: он и есть тот самый мерзавец. К счастью, подобное было не в его власти. Ойген лишь надеялся, что Алве не слишком быстро станет скучно. Ведь если он заскучает, то непременно уедет и, будучи предоставленным сам себе, мгновенно влипнет в неприятности. «Найдутся и без тебя защитники», — безжалостно напоминал себе Ойген. Это было правдой: Алва принадлежал к богатой и влиятельной семье, да и сам отлично умел за себя постоять. И в то же время в нем чувствовался некий надрыв, вечный танец на самой грани, и отпустить его, даже понимая умом беспочвенность своей тревоги и ненужность заботы, было страшно. Определенно, не стоило приближать Алву к себе и смотреть на него слишком часто тоже не стоило. Ойген никак не мог избавиться от ощущения, что теперь и сам балансировал на грани; вот только для Алвы срыв будет естественным продолжением танца, он поднимается и спокойно пойдет дальше, а для него самого — полным крахом. Но все же раз за разом Ойген позволял втягивать себя в этот омут, который уже однажды не принес ему ничего хорошего, и чутье подсказывало: теперь будет еще хуже, если вовремя не остановиться. Чутье подсказывало, что, скорее всего, это волшебное «вовремя» осталось далеко позади. Ойген уже привязался, и лучшее, что он может сделать теперь - не дать своей привязанности окончательно окрепнуть.

***

Этим утром под шадди смотрели предвыборные дебаты в Дриксен. Новости соседней державы в их краях на словах игнорировались, однако на деле удостаивались пристального внимания. Слишком уж беспокойным было их соседство. Старенький телевизор работал с помехами и почему-то охотнее ловил дриксенские каналы, чем местные. Герман ласково называл не вполне исправный аппарат изменником, и в его присутствии тот будто из мести начинал шипеть и чуть ли не искриться. — Все, ухожу! — с притворной обидой воскликнул Герман и скрылся в кабинете. Телевизор мгновенно заработал лучше. Ойген остался, чтобы посмотреть, хотя самое важное уже прочел в утренних новостях: оппозиционный кандидат Руперт фок Фельсенбург — самый молодой в истории — выступил отлично, однако должность канцлера прочили его оппоненту Фридриху Зильбершванфлоссе. У него было куда больше связей и денег, пусть и полученных сомнительным путем — в Дриксен не отличались щепетильностью. Ничего хорошего для Талига эта предполагаемая победа не обещала. Общеизвестно, что одной из основных сфер прибыли для семьи Зильбершванфлоссе являлась фармацевтика, в Дриксен они считались монополистами. Не менее известным было и то, что в понятие фармацевтики включался и оборот не вполне законных и вовсе незаконных вещества. Они и приносили большую часть дохода, а это значило, что в Торке скоро начнется новый виток проблем, куда более серьезных. — Был у меня похожий бывший, — заметила корнет Бербрудер, кивком указав на Фридриха, с высокомерным упоением рассказывающего о том, как с его приходом к власти коррупция будет полностью побеждена. — Я его едва с лестницы не спустила однажды. Папа очень смеялся. Говорил, жаль, что все-таки не спустила. Ойген коротко ухмыльнулся: слишком уж яркой вышла описанная корнетом картина. — Переведи, о чем вообще они говорят? — попросил непривычно сонный Алва. — Кандидаты обмениваются вопросами, — пояснила корнет Бердбрудер. — Фридрих спросил у Руперта, правда ли он поддерживает связи с изменниками родины, лишенными гражданства. А тот ответил, что для поборника традиционных ценностей Фридрих явно читает слишком много желтой прессы и чересчур верит сплетням. — А он поддерживает? — заинтересовался Алва. — Может, и поддерживает, — ответила корнет Бербрудер. — Там какая-то темная давняя история, друга их семьи обвинили в госизмене… Уже не помню подробностей. Но голосовала я бы все равно за него, а не за второго, придурка. — Соглашусь, — заметил Ойген и подумал, что с кем бы Руперт ни поддерживал связи, человеком он был куда более приличным, чем его оппонент. Впрочем, проблемы следовало решать по мере поступления. Взгляд сам собой снова скользнул к небрежно сидевшему на столе Алве. Под глазами у него залегли тени, волосы были в легком беспорядке, а рубашка чуть помята. Неужели проспал? Почему-то казалось, что Алва из тех, кто поднимается с рассветом без будильника. Хотя, возможно, этой ночью у него имелись занятия поинтереснее сна… У Ойгена не было никаких сомнений в том, что личная жизнь Алвы весьма увлекательна и затейлива, и никакой флирт на рабочем месте не стал бы ей помехой. Воображать себе, будто он не мог заснуть от мыслей о неразделенной любви, было и вовсе смешно. Поневоле Ойген обратил внимание на то, что губы у Алва выглядят покрасневшими. От холода, от поцелуев или от сочетания этих факторов? Разумеется, именно в этот момент Алва повернулся и посмотрел на Ойгена своими невозможными синими глазами. Захотелось малодушно отвести взгляд, но позволить себе такую слабость было немыслимо. Поэтому Ойген поглядел на него в ответ равнодушно и спокойно. — А мне как-то говорили, — в голосе Алвы послышались опасно вкрадчивые нотки, — будто я похож на этого Руперта. — Нет, — ответил Ойген, едва не прибавив: «Вы куда красивее». Алва заметно погруснел, и сердце в который уже раз кольнуло бессмысленное желание утешить. Ойген, терпеливо и вполне осознавая неуместность подобного, задавил это желание. — В детстве я начитался книжек и мечтал, что стану Первым маршалом, — зачем-то прибавил Алва. — Потом старшие сказали мне, что эту должность уже сто лет как упразднили, а «Верховный главнокомандующий» звучит совсем не так красиво. — Наверняка специально упразднили, чтобы ты не стал, — съязвила корнет Бердбрудер. Все дружно рассмеялись. Алва сделал обиженное лицо, однако его глаза улыбались: — Сердца у вас нет, вот что! Ойген подумал, что все-таки оказался неправ в своих наблюдениях: Алва не был слишком хорош для их северного края, он прекрасно вписывался, он подходил. Мгновением позже Ойген осознал, что снова выдает желаемое за действительное, и следует это прекратить, пока не стало слишком поздно. Например, уйти и не смотреть на Алву; так Ойген и поступил.

***

Стук в дверь показался непривычно робким, но Ойген почему-то был уверен: к нему пожаловал Алва. — Заходите, — бросил Ойген и через миг убедился в правильности своего чутья. — У вас какие-то вопросы, корнет? Алва нервно облизнул губы. Выглядел этот жест немного вызывающе — и это наблюдение, пожалуй, говорило скорее об Ойгене. — Я тут почитал кое-что и подумал…Плохо выйдет, если Фридрих победит. Учитывая, на чем его семья зарабатывает. Но по прогнозам выходит, что, скорее всего, победит именно он. Нет ли у нас способа не дать этому случиться? Такого вопроса Ойген, откровенно говоря, не ожидал и даже несколько опешил. — Вы спрашиваете, можем ли мы вмешаться в выборы соседнего государства? — Примерно, — ухмылка на губах Алвы была одновременно лихой и мечтательной. — Сомневаюсь, что этот Фридрих победит честно. И так вышло, что я знаю одного человека, который… Ну, скажем, у него в Дриксен свои связи и свой интерес. Хотите поговорить с ним? Он хотя бы скажет, к чему нам готовиться. Ойген посмотрел на Алву с еще большим недоумением. Сейчас он многое бы отдал, чтобы узнать, какие процессы происходят в этой сумасбродной голове и откуда у него такие интересные знакомства. Стоило задать несколько рационализирующих ситуацию вопросов, но взгляд неожиданно зацепился за вопиющее несовершенство. В черных волнистых волосах корнета Алвы, что сегодня были собраны в свободный несколько растрепанный хвост, запуталось белое перышко. Скорее всего, от подушки; похоже, Алва в самом деле собирался впопыхах. Как и любое несовершенство, перышко притягивало внимание, и забыть о нем не выходило. Ойген не умел спокойно смотреть на то, что мог с легкостью исправить. — Что-то не так? — напряженно спросил Алва. — У вас перо запуталось в волосах, — проговорил Ойген. — Справа, сбоку. Алва немедленно встряхнул головой и попытался наощупь привести себя в порядок, но не преуспел — перышко по-прежнему оставалось в пушистых волосах. Наблюдая за этой борьбой, Ойген почувствовал полузабытое тепло под ребрами. Тепло, толкающее на чудовищные глупости. — Погодите, я вам помогу. Эта короткая фраза и последовавшие за ней несколько шагов от стола к Алве стали одной из них. — Повернитесь боком, — скомандовал Ойген. — Так будет удобнее. «Так вы не будете дышать мне в шею, а я избегу соблазна смотреть на ваше лицо», — осталось благоразумно несказанным. Алва подчинился, а затем замер и вытянулся, как будто даже дышать на мгновение перестал. Ойген начал осторожно выпутывать перо. Попутно он отмечал некоторые незначащие детали — что волнистые волосы были мягкими на ощупь, что пахли они чем-то весенним и сладким… Что Алва не умел стоять смирно. Он нетерпеливо дернул головой и повел плечами, чем усложнил задачу. — Вы способны хоть мгновение не шевелиться, корнет Алва? — с деланной строгостью спросил Ойген, немного дернув за локон. Он боролся с желанием положить ладонь на острое плечо: откуда-то он знал, что это поможет успокоить. — Вас хочется зафиксировать. Прерывистый выдох был ему ответом, и Ойген запоздало оценил, что сказанная им фраза вышла двусмысленной. — Я… способен, — отозвался Алва и больше не вертелся. Достать перо было секундным делом, но время тянулось медленно. Ойгену все время казалось, что Алва сейчас повернет голову в сторону и посмотрит на него, и… И ничего, конечно же, не случится. Ойген знал, что сдержится и под самым откровенным взглядом, но не видел нужды лишний раз себя испытывать. Ему не нравилось балансировать на грани, и танец над пропастью нисколько его не вдохновлял. — Теперь все в порядке, — сообщил Ойген, достав наконец упрямое перо. — Вольно, корнет. Алва не пошевелился, точно не услышав обращенный к себе слов. Строго говоря, ничего в порядке не было хотя бы потому, что у Ойгена подрагивали руки. Белое перышко в руке казалось хрупким и нежным. Захотелось протянуть его Алве и нелепо пошутить: «Из вас выпало?». В этот момент дверь распахнул Герман — как и всегда, без стука. Алва мгновенно встрепенулся и резко отступил в сторону. — Вы же поговорите с… — начал он неожиданно охрипшим голосом. — Да, — ответил Ойген и только мгновением позже осознал, на какую сомнительную авантюру согласился. Однако брать свои слова назад было поздно — Алва стремительно ускользнул в приоткрытую дверь. Не вполне понимая, зачем это делает, Ойген спрятал перышко в карман. — Вы хоть запирайтесь в следующий раз! — негромко, но возмущенно воскликнул Герман, когда они остались вдвоем. — А вдруг это был бы не я, а кто-то более впечатлительный? Извини, что прервал… чем бы это ни было. — О чем ты? — Ойген нахмурился. — Ты ничего не прервал. Не происходило ничего предосудительного. В волосах корнета Алвы запутался мусор, и я помог ему избавиться от него. — Мусор, значит, — Герман хмыкнул. — Ты просто не видел лицо корнета Алвы в этот момент. А я успел немного рассмотреть. Если тебе интересно… — Не думаю, что мне нужно знать об увиденном тобой, — быстро прервал его Ойген. Герман замолчал, внимательно посмотрел на него, а потом прибавил: — Ты ведь знаешь, что разбиваешь ему сердце? Сказанное неприятно обожгло. Ойген не имел намерения разбивать кому бы то ни было сердце и не любил причинять подобного рода боль. Впрочем, вряд ли у Алвы имелись настолько глубокие чувства: Герман, будучи человеком разумным, но эмоциональным, иногда преувеличивал. — Почему ты так уверен, будто знаешь, чего у корнета Алвы на уме? — Ойген постарался осторожно воззвать к рассудочности. — Мне иногда кажется, он и сам не знает. — Да не в уме дело! — отмахнулся Герман. — Ты не замечаешь, как он на тебя смотрит, когда ты не видишь… Или не хочешь замечать. — Смотрит, — повторил Ойген и сам удивился горечи своей интонации. — Ты придаешь слишком большое значение взглядам. — Ну, ты не можешь отрицать, что некоторые взгляды весьма красноречивы. Особенно когда они подкреплены действиями. Мальчик ведь очень старается тебе понравиться. Герман уселся напротив, прямо дав понять, что не уйдет, пока не добьется от Ойгена признания собственной правоты. Или хотя бы подробного объяснения, почему он неправ. — Или Алва не в твоем вкусе для чего-то серьезного? — спросил Герман. — Несерьезное тебе и предлагать не стоит, это же ты. — Ты неправ, я вполне способен на несерьезное, — отозвался Ойген. — Когда условия оговорены и обе стороны осознают, что продолжения не будет и внутренне с этим согласны. Герман покачал головой. — Звучит ужасно серьезно. И в целом ужасно. Честно говоря, от такого несерьезного предложения я бы удрал. — Не ты один, — признал Ойген. Втайне его всегда удивляло, отчего людей так отталкивает прозрачность и открытость. Большинство из них ценило романтические иллюзии куда выше, чем четко проговоренное отсутствие ожиданий. — Однако ты не ответил про Алву. — В наших с Алвой обстоятельствах у любого несерьезного могут возникнуть неприятные последствия. А что до серьезного… Такое начинать тем более не стоит. Не думаю, что я готов. — То есть он все же в твоем вкусе? — с садистской дотошностью уточнил Герман. Ойген коротко кивнул. «Ты даже не представляешь, друг мой, насколько он в моем вкусе». Они помолчали. Ойген прекрасно понимал: Герман желал ему счастья. Теперь, встретив свое, он испытывал дискомфорт — а может, и вину за то, что его близкий человек одинок. Вот только Герман никак не мог взять в толк, что одиночество нисколько не тяготило Ойгена. А вот пустить кого-то слишком глубоко в сердце и снова потерять… Этого не хотелось. — Никто с порога не даст тебе гарантию вечной любви, ты же понимаешь? — негромко спросил Герман. — В этом деле приходится рисковать. Я вот, знаешь, даже не думал, что Ирэна полюбит такого, как я. Говоря откровенно, моя жена достойна лучшего. Но она как будто разглядела во мне что-то, чего я сам в себе не вижу. Он улыбнулся, как и всегда, когда говорил об Ирэне. Ойген же в который раз задумался: отчего же его друг так низко себя ценит? Ирэне очень повезло встретить преданного и чуткого человека, и она сама, будучи женщиной умной, прекрасно это понимала. Все это совершенно не подходило к их с Алвой… ситуации. Называть происходившее между ними этим безличным словом было безопаснее всего. — Я не готов к риску, — признал Ойген. — И не считаю, что он того стоит. Корнету Алве скоро станет скучно в наших краях. Не думаю, что он задержится надолго. Удерживать его мне нечем, да и незачем. — Я бы поспорил с тобой, — сказал Герман, явно исчерпавший все аргументы, — но ты же сейчас скажешь, что спорить на людей неэтично. — Скажу, — Ойген коротко улыбнулся. — И спорить не стану. Скоро сам все увидишь. — Или ты увидишь. Надеюсь, твой ручной кэналлийский головорез меня все-таки не убьет на почве ревности к тебе. — Если я ему действительно так нравлюсь, как ты утверждаешь, он не посмеет настолько сильно меня огорчать. И да, он не мой и совершенно точно не ручной. На этом спор иссяк, и разговор перешел к делам более насущным. И все же до самого вечера Ойген то и дело задумывался: быть может, ему и в самом деле стоило рискнуть? Пусть даже и ради чего-то мимолетного и непостоянного. Если подойти к делу в меру цинично и временно забыть про субординацию, это может стать приятным приключением. Алва красив, наверняка опытен и после всех многочисленных… авансов вряд ли станет изображать из себя недотрогу, а у Ойгена давно никого не было даже на одну ночь. Если заранее знать, что все закончится быстро, то потом не будет больно. Однако Ойген не умел мыслить в подобном ключе даже с теми, кто не был по-настоящему интересен, а уж Алва… С ним и начинать не стоило. Все и без того зашло слишком далеко.