Слуга солнца

— ГЛАВА XI —

Мы танцуем вальс на минном поле, и музыка становится всё громче, и мы уже не помним шагов, но продолжаем двигаться, потому что остановиться — значит взорваться.

𖤓

Здание Белого Лотоса • Третий день изоляции

Луна висела над Хваянгом как выколотый глаз бога — слепая, белая, равнодушная. Мертвое око, вытекшее на небосвод. Её свет был неправильным, больным, он просачивался сквозь решетку окна и резал комнату на куски. Свет. Тень. Свет. Тень. Геометрия клетки внутри клетки. Тэхён сидел в углу, прижавшись спиной к стене, которая казалась единственной твердой вещью в этом плывущем мире, сжавшись так, будто пытался сделать себя меньше, незаметнее, исчезнуть совсем. Семьдесят два часа тишины. Он считал. Поначалу считал секунды, складывал их в минуты, набивал минутами часы, как монетами карманы. Потом сбился. Время растянулось, стало резиновым, каждая секунда длилась как вдох перед утоплением. Тишина звенела в ушах, как контузия после взрыва, и в этом звоне терялись все остальные звуки — биение сердца, шорох одежды, скрип половиц. Оставалось только это высокое, режущее «и-и-и-и», как натянутая струна перед обрывом. Он провёл пальцами по деревянному полу. Медленно. Царапая лак ногтями. Оставляя тонкие белые борозды. Ногти ныли, под ними скапливалась грязь и пыль. Но эта боль была реальной, осязаемой. Доказательством, что он всё ещё здесь, что он не растворился в этой серебристой пустоте. Мысли кружились вокруг одной оси. Наматывались на неё колючей проволокой, впивались в мозг, не отпускали. Чонгук. Имя застревало в горле осколком стекла, резало изнутри каждый раз, когда он пытался его произнести. Даже беззвучно. Даже одними губами. Чонгук. Где он сейчас? В каком углу этого огромного храмового комплекса его спрятали? Дышит ли он? Бьётся ли его сердце или уже остановилось, замерло, как часы без завода? Тэхён зажмурился так сильно, что в глазах вспыхнули красные звёзды. Но это не помогло. За веками снова и снова прокручивался тот же самый кадр. Последнее, что видела сетчатка глаз перед тем, как дверь захлопнулась и его заперли здесь. Красный цвет. Слишком много красного на белых бинтах. Кровь расползалась по ткани, как чернила на промокашке, неровными пятнами, впитывалась, темнела. И синева на губах Чонгука — не румянец, не след от поцелуя, а синева, похожая на иней, на обморожение. Яд. Тот древний, проклятый яд, созданный Орденом Пустоты специально для того, чтобы убивать тех, кто не должен умирать. Тэхён открыл глаза. Попытался выжечь этот образ из памяти силой воли, стереть, как мелом с доски. Но тот лишь становился ярче, отчётливее, пульсировал в такт его собственному перепуганному сердцу. Красный. Синий. Бледность кожи. Закрытые глаза. — Проснись, — прошептал Тэхён в пустоту комнаты. Голос прозвучал чужим, осипшим от молчания. — Ну же. Давай. Проснись, чёрт возьми. Он говорил не с Чонгуком — тот был слишком далеко, чтобы услышать. Он обращался к самому себе. К той части, что пряталась где-то глубоко под ребрами, свернулась в комок и отказывалась выходить. К своей силе. К божественной энергии, которая, по словам деда, дремлет в нём с рождения, ждёт своего часа. Час настал. А она всё спит. Тэхён попытался потянуть за нить силы, как учил дед. Закрыл глаза, сосредоточился на дыхании, искал внутри себя то странное, тёплое свечение. То чувство, которое появлялось, когда Чонгук оказывался рядом. Странное, электрическое покалывание в кончиках пальцев, жар в груди, будто их кровь намагничена, будто между ними проскакивают невидимые разряды. Будто они — два полюса одной катастрофы, притягивающиеся и отталкивающиеся одновременно, в вечном, мучительном балансе. Но сейчас Чонгука рядом не было. И внутри было глухо. Пустота звенела, как пустая гильза, упавшая на бетон. Сила забилась в самый дальний угол его души, свернулась там клубком, как испуганный зверь, и скалилась на него самого. Не пускала. Отказывалась подчиняться. Будто знала что-то, чего не знал он сам. Будто помнила то, что он забыл. Почему она боится? Почему собственная душа захлопывает двери перед его носом, запирается на все замки, как дом перед бурей? Тэхён сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы. Всё тело дрожало — не от холода, а от бессильной ярости, смешанной со страхом. Он нужен Чонгуку. Его сила нужна. Без неё Чонгук умрёт, и это будет его, Тэхёна, вина. Потому что он — слабый, жалкий, бесполезный. Потому что не может призвать то, что и так принадлежит ему по праву рождения. Если Чонгук умрёт… Мысль обрывалась на полуслове, не в силах продолжить. Потому что дальше была пустота. Черная дыра, в которую проваливалось всё остальное — смысл, цель, сама жизнь. Без Чонгука не будет ничего. Только эта комната. Эта тишина. Этот лунный свет, режущий пространство на куски. Воздух в комнате внезапно изменился. Стал гуще, насыщеннее, словно в него добавили что-то невидимое, но осязаемое. Тэхён поднял голову. Дышать стало сложнее, будто атмосфера сгустилась до консистенции сиропа. Тени в дальнем углу дрогнули, задергались, как рябь на воде от брошенного камня. Потом начали собираться, сплетаться, обретать форму. — Хоши… Лисица материализовалась из сумрака, как сон, просочившийся в явь. Её шаги не издавали ни звука — она не столько шла, сколько плыла по воздуху, лапы едва касались скрипучих досок, не вызывая в них ни единого стона. Тэхён моргнул. Что-то было не так. Что-то изменилось. Золотистое сияние, которое всегда окутывало фамильяра, исходило от неё, как от фонаря в тумане, стало интенсивнее, плотнее. Оно пульсировало в такт невидимому сердцебиению, создавая вокруг духа ауру почти осязаемой силы. Тэхён перевёл взгляд за спину лисицы. И замер. Хвосты. Они расходились веером, каждый окутан собственным свечением. Один. Два. Три. Четыре. Четвёртый хвост был новым. Он горел, как расплавленное золото, вытащенное прямо из горнила, неестественно ярко для этой мертвой ночи. Каждый волосок переливался, источая свет, который отбрасывал на стены причудливые танцующие тени. Этот хвост был доказательством. Чего-то произошедшего. Чего-то изменившегося. — Ты другая, — выдохнул Тэхён, и голос его прозвучал с благоговением. — Мы все меняемся, когда ломаемся, — ответила Хоши. Её голос не звучал в воздухе — он раздавался прямо в голове Тэхёна, похожий на перезвон хрусталя, на звук колокольчика, занесённого ветром из другого мира. Лисица села напротив, изящно обвив все четыре хвоста вокруг лап, как королева оборачивается мантией. — Когда разбиваемся на части. Когда горим. Ты тоже, мой принц. Твоя скорбь кормит мою силу. Она течёт из тебя, как кровь из раны, и я пью её. Твой страх за него… — она замолчала, и в её янтарных глазах плеснула древняя, уставшая от вечности мудрость. — Он вкусный. Горький и сладкий одновременно. И очень, очень мощный. Тэхён скривился. Было что-то жестокое в этих словах, что-то обнажающее его слабость, выставляющее её на всеобщее обозрение. — Я бесполезен, — выплюнул он, и в голосе сквозила горечь, от которой сводило скулы. — Я сижу здесь, запертый, как животное в клетке, пока он, возможно, умирает в нескольких комнатах от меня. Я пытаюсь призвать свет, а получаю только холод и тишину. Какой от меня толк? Какое божественное воплощение, если я не могу даже защитить одного человека? Голос сорвался на последнем слове. Тэхён замолчал, сжав челюсти. — Свет не приходит по приказу, — мягко произнесла Хоши, склонив голову набок. Её уши дрогнули, улавливая неслышимые вибрации воздуха. — Твоя сила — это не меч, который можно вынуть из ножен. Это не пламя, которое можно зажечь спичкой. Твоя сила — это память, Тэхён. Она записана в твоей крови, выгравирована на костях. Она не спит. Она прячется. Потому что она помнит. — Что она помнит? — прошептал Тэхён, хотя часть его уже знала ответ. — Как больно гореть, — ответила лисица, и в её голосе прозвучала печаль, старая, как горы. — Как страшно тонуть. Каждая твоя прошлая жизнь заканчивалась криком. Каждая Аматэрасу до тебя сгорала, чтобы осветить путь другим. Твоя душа — это старый шрам, который боится нового ножа. Она прячется не от мира. Она прячется от своей собственной судьбы. Слова легли на сердце тяжёлым грузом. Царапали изнутри, как осколки стекла в лёгких. Тэхён вздрогнул. — Ты говоришь… я боюсь сам себя? Того, кем должен стать? — Ты боишься судьбы, — просто сказала Хоши. — Аматэрасу — это не дар, Тэхён. Никогда не был. Это приговор, замаскированный под благословение. Солнце должно сгорать, чтобы греть других. Оно не может светить вечно, не расходуя себя. Таков закон. Твоя душа знает это. И она не хочет снова умирать. Тэхён опустил взгляд на свои руки. Они лежали на коленях, худые, бледные в лунном свете. Они казались чужими. Слабыми. Неспособными удержать что-либо ценное. Неспособными спасти. — Но, — вдруг сказала Хоши, и тон её изменился, стал острее, металлически звонким. — Четвёртый хвост дал мне новую способность. Он позволяет мне пройти сквозь барьеры. Сквозь стены, сквозь печати, сквозь расстояние. Связать разумы, даже если они разделены пропастью. Если ты хочешь… — она замолчала, давая словам повиснуть в воздухе. — Если ты действительно хочешь знать. О нём. О его состоянии. Я могу показать. Сердце Тэхёна пропустило удар. Потом рванулось вперёд, колотясь о ребра, как птица о прутья клетки. — Чонгук? — голос сорвался, стал хриплым. — Ты можешь найти его? Связаться с ним? Ты можешь… — он не договорил, не смог. Надежда, внезапно вспыхнувшая в груди, была слишком яркой, слишком болезненной. — Я могу стать мостом между вами, — ответила лисица, и в её глазах отразилось что-то похожее на сострадание. — Но ты должен быть готов к тому, что увидишь на другом берегу. Иногда правда причиняет больше боли, чем неизвестность. — Мне всё равно, — выдохнул Тэхён, и это была чистая правда. — Я должен знать. Даже если это убьёт меня. Я должен знать, что с ним.

𖤓

Деревня Хваянг • Та же ночь

еревня не умирала громко. Никаких фанфар апокалипсиса, никаких небесных труб. Она гнила. Тихо, стыдливо, как фрукт, забытый на подоконнике — сначала коричневое пятнышко, потом вмятина, потом уже сквозь кожицу проступает что-то влажное, неправильное. Хваянг, когда-то спрятанный в ладонях гор, словно драгоценный камень в бархатной шкатулке, теперь напоминал открытую рану. Рану, в которую сыпалась земля, набивалась грязь, и края никак не затягивались, только расползались дальше, розовыми мокрыми лоскутами. Воздух здесь стал другим. Он чувствовался на коже, как влажная тряпка на лице. Сладковато-гнилостный, с привкусом металла и чего-то древнего, отвратительно живого. Будто кто-то разрыл могильник, а потом забыл закопать обратно. И теперь вся деревня дышала этим — через окна, через щели в дверях, через рот и нос. Дышала и давилась. Барьеры трещали. Не стекло, не лед — сама реальность истончалась, превращаясь в марлю. Магические защиты, что столетиями держали границу между мирами, теперь разваливались, как прогнившие доски. Трещины бежали по невидимой сфере, окружавшей деревню, расходясь паутиной, и сквозь них сочился холод. Не зимний, не горный — тот, что приходит из мест, где не бывает солнца. Холод изнанки. Сквозняк с той стороны, где живут вещи без имен. Сквозь дыры в мироздании просачивались они. Вначале как тени — неясные силуэты на периферии зрения. Потом плотнее, осязаемее. Ползли, волочились, протискивались сквозь щели в воздухе, словно черви через трещины в старой стене. Демоны. Не величественные повелители преисподней из древних легенд, не крылатые князья тьмы с горящими мечами. Мусор. Отбросы духовного мира, падальщики, шавки, которые прежде боялись даже приближаться к священной земле. Теперь же они чуяли слабину, как крысы — запах дохлятины. Они лезли сюда жадно, торопливо, давясь собственной алчностью. Просачивались, как плесень сквозь стены, заполняя пустоты между домами, накапливаясь в тенях, сгущаясь под крышами. И с каждым часом их становилось больше. Деревня задыхалась под их присутствием — воздух густел, темнел, становился вязким. Люди чувствовали это нутром, животным инстинктом, который просыпается, когда хищник близко. В домах тушили свет раньше обычного. Закрывали ставни на засовы. Шептали молитвы богам, в которых уже не были уверены. Дети плакали по ночам без причины. Собаки выли. Куры не неслись. Молоко скисало за час. Страх въелся в эту землю, как жир в старую сковородку. Его уже невозможно было смыть. На брусчатке центральной улицы У Соль стряхнул с клинка черную жижу. Остатки твари — если это можно было назвать остатками. Субстанция шипела, проедая камень, оставляя обугленные кратеры, затем поднималась сизым дымом, который растворялся в воздухе, но оставлял на языке металлический привкус. В воздухе стоял коктейль запахов: озон после грозы, жженая шерсть, что-то кислое и органическое — будто кто-то вскрыл протухшую консервную банку. У Соля мутило. Тело работало на автопилоте, но желудок уже давно свело судорогой, а голова гудела, словно её изнутри сверлили тупым буром. — Пятнадцатый, — выдохнул он, и голос прозвучал чужим. Сухим, как осенний лист, раскрошившийся от прикосновения. Шрам над бровью дернулся — старая травма отзывалась при усталости. У Соль чувствовал себя как человек, который несет на плечах небо. И небо это давно прохудилось, трещит по швам, и скоро — очень скоро — рухнет ему на голову вместе со звездами и всем, что там наверху. Пальцы болели. Рукоять меча натерла ладони, но он даже не замечал. Боль стала фоном, белым шумом. — И это только аперитив, — Мин Юра выдернула посеребренную пику из стены. Оружие вышло с противным хрустом, оставив рваную дыру в глине. Секунду назад там корчилась тварь — что-то скользкое, многоногое, с жалом на хвосте. Теперь только дым и вонь. Юра откинула тяжелый хвост черных волос. Пряди прилипли к шее от пота. В её движениях была грация хищника, загнанного в угол — красивая, смертельная, отчаянная. — Третья категория. Обычно они сидят тихо, под корягами, в расщелинах. Им не положено быть здесь. Но этот гад лез напролом, как будто его ждали к ужину. Она вытерла лезвие о бедро. На ткани осталось черное пятно, которое тут же начало расползаться. — Их не просто тянет, — Сеён, младший в команде, нервно почесывал предплечье. Татуировки на его коже — хитросплетенная вязь охранных печатей — воспалились, покраснели, будто под ними бурлила чужая кровь. Каждый раз, когда он использовал магию, печати жгли сильнее. Скоро кожа начнет слезать. Он это знал. И все равно продолжал. — Кто-то открыл форточку. Настежь, нахрен. Дверь. Ворота. Их призывают. Голос парня дрожал. Не от страха — от ярости. Беспомощной, разъедающей изнутри, как кислота. Потому что они все понимали: что бы они тут ни делали, как бы ни убивали этих тварей, это всё равно что черпать океан ложкой. У Соль поднял голову. Небо над деревней напоминало синяк — фиолетовое, отекшее, с желтоватыми краями. Облака клубились неестественно, образуя воронку. Где-то там, на холме, в древнем храмовом комплексе, назревал нарыв. И скоро он прорвется, выплеснув гной на всю округу. — Реликвии, — произнес У Соль, загоняя меч в ножны. Лязг получился громким, похожим на выстрел в тишине. Звук отразился от стен, вернулся эхом. — Если Хёнсу действительно проглядел кражу священных артефактов… то мы тут не защитники. Мы могильщики. Копаем ямы для тех, кто ещё не знает, что уже мертв. Никто не ответил. Тишина повисла тяжелой шторой, которую хотелось разорвать руками. В ней не было покоя — только напряжение, натянутое до предела. Воздух звенел, будто перед грозой, когда атмосфера заряжена электричеством, и волосы встают дыбом сами собой. Крик разрезал ночь, как лезвие по стеклу, прямо по нервам, без анестезии. Детский. Высокий. Захлебывающийся первобытным ужасом, который не знает слов, только инстинкт и панику. Они сорвались с места одновременно, не сговариваясь. Три тела, работающие как единый механизм. Три тени в лабиринте узких улочек. Бег не ради спорта, не ради рекордов — ради жизни. Когда легкие горят изнутри, словно кто-то насыпал туда раскаленных углей, а мышцы превращаются в стальные тросы, натянутые до предела. Перемахнуть через ручей, где вода теперь пахнет серой. Срезать угол, не снижая скорости. Вылететь на площадь у старого колодца, где воздух уже насыщен чем-то чужим, липким, болезненным. Картина маслом. Черным и красным. Художник явно был болен. Женщина вжалась спиной в каменную кладку колодца, закрывая собой девочку лет пяти. Ребенок уткнулся лицом ей в живот, мелко дрожал всем телом. Мать держала её так крепко, что побелели костяшки пальцев. На лице женщины застыла маска загнанного зверя, который знает: бежать некуда, выхода нет, остается только прикрыть детеныша и молиться. А перед ними пульсировала тьма. Сначала У Соль не мог понять форму. Мозг отказывался обрабатывать картинку — словно сам процесс восприятия этого нечто был болезненным. Оно было размером с крупную собаку, но на этом любое сравнение с земными животными кончалось и начиналось что-то другое. Неправильное. Тело твари покрывала чешуя — если это можно было назвать чешуей. Скорее наросты, пластины, которые наползали друг на друга, как слоеное тесто из кожи и хряща. Цвет их менялся от тускло-серого до цвета запекшейся крови, и между пластинами сочилась какая-то жидкость, отражавшая свет луны маслянистыми переливами. Плоть под чешуей пульсировала, вздувалась, словно внутри что-то двигалось отдельно от самого существа — будто оно было не единым организмом, а колонией, скопищем мелких тварей, слипшихся в одну большую. Четыре глаза. Два на привычном месте — там, где у нормальных существ должны быть глаза. Еще два на лбу, расположенные вертикально. Все они светились болезненным зеленоватым светом, как радий на старых часах, как гниющее дерево в болоте. Смотрели. Осознанно. С голодом. Зрачков не было, только это мерзкое свечение, и в нем читалась такая древняя, тупая злоба, что по спине побежали мурашки. Пасть, которая открывалась слишком широко, вертикально, разрезая всю морду пополам. Внутри — игольчатые зубы в несколько рядов, растущие криво, хаотично, словно их втыкали наугад. Они были полупрозрачными, как у глубоководной рыбы, и когда тварь дышала — а она дышала, хотя легких у неё быть не должно — зубы скрежетали друг о друга с тихим звоном, похожим на звук разбитого стекла. Слюна капала из пасти густыми нитями. Капля упала на камень мостовой, и камень зашипел. Пошел белым дымом. Еще одна капля — еще дыра. Кислота. Или яд. Или что-то хуже. От запаха першило в горле. Конечности существа были неправильными. Передние лапы слишком длинные, с лишним суставом, оканчивались чем-то средним между когтями и пальцами — костяные крючья, изогнутые назад. Задние лапы короче, кривые, и тварь передвигалась на них странно, боком, вразвалку, как сломанная игрушка на пружинах. И хвост. Длинный, сегментированный, как у скорпиона, с жалом на конце. Жало двигалось само по себе, покачиваясь из стороны в сторону, словно пробовало воздух на вкус. Но хуже всего была аура. Она исходила от твари волнами, почти видимыми — холод, тошнота, и что-то ещё. Первобытный, животный страх. Тот, что не имеет причины, что бьёт в самые древние отделы мозга, заставляя кровь стыть, а ноги подкашиваться. Ужас на биологическом уровне. — Трансгрессивный тип, первая категория, — голос Юры прозвучал механически, как диктор на автоответчике. Она уже перехватила пику, встав в стойку. Профессионализм взял верх над инстинктами, но У Соль видел — руки у неё дрожат. Еле заметно, но дрожат. — Паразит эмоций. Жрёт страх, как мы — воздух. Чем больше паникуешь, тем сильнее оно становится. Детей любит больше всего — у них страх чище, концентрированнее. — Вижу, — отрезал У Соль. Тварь повернула голову. Шея изогнулась под неестественным углом — на сто восемьдесят градусов, как у совы. Все четыре глаза уставились на охотников. И захихикала. Это был не звук, который должно издавать живое существо. Что-то среднее между хрипом утопленника и скрежетом пенопласта по стеклу. Мокрое, сипящее, до боли неприятное. И оно начало меняться. Раздуваться. Впитывая ужас женщины, впитывая панику ребенка, тварь росла на глазах. Тело пульсировало, вздувалось, чешуя трещала, расходясь, обнажая новые слои мерзкой плоти. Ещё минута — и оно вырастет вдвое. Ещё две — и им уже не справиться. — Сеён, вяжи! — приказ хлестнул кнутом. Парень выбросил руки вперед. Боль обожгла, будто под кожей взорвались петарды — печати ответили на призыв. Чернила на коже вспыхнули синим неоном, сорвались с тела светящимися иероглифами, материализуясь в воздухе как голограммы. Древние символы, начертанные мастерами столетия назад, теперь ожили, полетели к твари, сплетаясь в клетку. Решетку из чистой магии. Воздух загудел, как высоковольтные провода перед коротким замыканием. Сеён ощутил вкус крови во рту. Использование печатей сжирало жизненные силы, выворачивало наизнанку. Каждый раз это было как проглотить осколок стекла — больно, мучительно, но необходимо. Демон ударился о невидимые прутья и завыл. Не по-звериному — на высокой, почти ультразвуковой ноте, от которой заложило уши. В воздухе запахло серой и горелым мясом. Тварь металась внутри клетки, билась, царапала когтями магический барьер, и от каждого удара по площади расходились голубые всполохи света. — У нас секунд десять, — прохрипел Сеён. — Максимум. У Соль не ждал. Шаг вперед — вес на переднюю ногу. Выпад — тело стало продолжением клинка. Меч выскользнул из ножен плавно, словно вода, окутался белым сиянием — духовная энергия, которую охотник копил годами, сжигая своё существование для этого света. Клинок прочертил в воздухе идеальную дугу. Это было не убийство. Это была редакция. Вычеркивание ошибки из текста реальности. Возвращение неправильного в небытие. Металл встретился с плотью — и прошёл сквозь неё, как сквозь воду. Голова твари отделилась от тела. На секунду зависла в воздухе — четыре глаза всё ещё светились, пасть открывалась и закрывалась беззвучно. Потом упала, ударилась о камень, раскололась, и из неё хлынула черная слизь. Тело дернулось в конвульсиях. Лапы заскребли по мостовой, хвост захлестнулся петлей. Затем плоть начала разлагаться — стремительно, противоестественно быстро. Чешуя осыпалась пеплом. Мышцы таяли, превращаясь в черную жижу, которая тут же начала испаряться, поднимаясь густым дымом. Через десять секунд на камнях осталось только жирное пятно сажи, которое медленно бледнело, растворяясь в воздухе. Тишина вернулась. Но она была другой. Звенящей. Как будто мир надорвался на крике и теперь заживал, но криво и неправильно. У Соль подошел к женщине. Она всё ещё прижимала к себе дочь, всё ещё не могла разжать руки — пальцы свело судорогой. Глаза остекленевшие, дыхание рваное. Шок. Глубокий, травматический. Девочка смотрела на охотника огромными темными глазами, в которых отражалась луна и что-то ещё — старое, недетское понимание того, что мир не безопасен. Что монстры реальны. Что взрослые не всесильны. — Домой, — сказал У Соль. Голос получился тихим, но твёрдым. Он присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз женщины. — Запереть все замки. Двери, окна, ставни. Начертить мелом защитные круги у каждого порога — помните символы? Те, что в школе учили. И не высовываться до рассвета. Даже если услышите голоса. Даже если вам покажется, что это ваши близкие. Особенно если покажется. Понимаете? Женщина судорожно кивнула. Губы шевелились беззвучно — то ли молитва, то ли благодарность. Она с трудом поднялась, подхватила дочь на руки — девочка обхватила её ногами за талию, зарылась лицом в шею — и побрела прочь. Шаги неровные, шаркающие. Тень их растворилась в темноте переулка быстро, словно их и не было. Будто это был призрак. — Это безумие, — Юра смотрела на пятно сажи, оставшееся от демона. Оно уже почти исчезло, но запах остался — въелся в воздух, в одежду, в память. — Мы латаем плотину пальцами, а вода прибывает. Ещё час — нас накроет. Ещё ночь — смоет к чертям вместе с деревней. — Ещё дюжина до утра, — Сеён устало потер запястья. Печати погасли, но кожа осталась красной, обожженной. Он чувствовал, как внутри что-то надорвалось. Что-то важное. — А завтра… завтра барьер рухнет окончательно. И тогда полезут не эти шавки. Тогда придут те, кто посерьёзнее. Из глубоких слоёв. И нам хана. У Соль сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. В его глазах отражалась усталость тысячи прожитых ночей. Но не только усталость — ещё злость. Холодная, выдержанная, как старое вино. — Завтра мы идём к Хёнсу, — произнес он. — К рассвету. И мне плевать на иерархию, на чины, на субординацию. Он даст нам ответы. Скажет, где реликвии. Объяснит, какого хрена здесь происходит. Либо я вырву эти ответы из его глотки вместе с правдой и горлом. Никто не возразил. Потому что альтернативы не было. Оставалось только дожить до рассвета.

𖤓

Зал Хранителей • Та же ночь

Боль. Это было первое, что Чонгук ощущал каждый раз, когда сознание возвращалось к нему из бездны забытья. Не простая физическая боль от раны — нет, это было нечто гораздо худшее. Яд, введённый магическим кинжалом Ордена Пустоты, был создан специально для существ вроде него — бессмертных, чья жизненная сила обычно могла противостоять любому обычному яду или болезни. Но это был не обычный яд. Он полз по его венам, как живая субстанция, медленно, методично пожирая его изнутри. Каждый удар сердца разносил отраву дальше, и с каждым таким ударом Чонгук чувствовал, как его сила уходит, словно вода сквозь пальцы. Он лежал на холодном полу Зала Хранителей, там, где оставил его Хёнсу три дня назад. Бинты на торсе давно пропитались кровью и почернели от яда, сочащегося из раны. Его дыхание было поверхностным, хриплым, каждый вдох давался с трудом. Лунный свет, проникающий сквозь высокие витражные окна, создавал на полу причудливые узоры — красные, синие, золотые пятна, которые, казалось, пульсировали в такт его слабеющему сердцебиению. В другое время он мог бы найти это красивым. Сейчас же эти узоры казались ему могильными плитами, разноцветными памятниками. Тэхён… Имя было якорем, единственной мыслью, которая удерживала его сознание от полного погружения в темноту. И проклятьем. Самым сладким, самым мучительным проклятьем, которое он навлёк на себя сам. Где он? Что с ним? Хёнсу сказал, что Тэхён в безопасности, изолирован для его же блага, но Чонгук не верил. Он знал старика достаточно хорошо. Хёнсу был готов на всё ради своих целей, даже на жертвоприношение собственного внука. Особенно на жертвоприношение собственного внука. Чонгук попытался сглотнуть, но во рту пересохло. Язык прилип к нёбу. Губы потрескались. Он представил Тэхёна — запертого где-то, одного, напуганного — и боль из физической превратилась в нечто экзистенциальное. Она выжигала не плоть, а то место, где когда-то, много столетий назад, у него билось живое сердце. Не надо было. Не надо было позволять себе смотреть на него так. Не надо было касаться. Не надо было целовать. Но как можно было не целовать того, в ком ты узнаёшь каждую чёрточку той, что потерял тысячи лет назад? Аматэрасу. Богиня Солнца. Свет, что обжигал, но согревал. Она была всем — абсолютом, космосом, началом и концом. Он служил ей, охранял, боготворил с почтительного расстояния, потому что не смел даже думать о большем. Такие, как он, не прикасаются к божествам. Они стоят в тени и молча истекают кровью за них. Потом он убил её. И её тело растворилось в эфире, оставив после себя лишь пепел воспоминаний и его, привязанного клятвой к роду Ким — вечного стража, вечного должника, вечного мертвеца с бьющимся сердцем. И вот спустя столетия тишины, забвения, рутинного существования, где дни сливались в одну серую массу — появился Тэхён. Мальчишка с рюкзаком, пахнущий колледжем, кофе и весной. Он смеялся как она. Морщил нос как она. Трогал волосы, когда нервничал — привычка, отпечатанная в самой его ДНК, будто память богини проросла сквозь поколения и расцвела в нём. Блеск его каштановых волос на солнце — тот самый, что золотом сверкал в короне Аматэрасу. Улыбка, чуть кривая, застенчивая — отголосок той божественной усмешки, когда она смотрела на смертных с олимпийской высоты своего престола. Даже руки. Длинные пальцы, которыми он неловко жестикулировал, рассказывая какую-то историю — они были её руками. Только без всемогущества. Только с хрупкостью человеческой плоти. Чонгук сжал челюсти так сильно, что зубы заскрипели. Кровь во рту. Собственная. Смешная ирония — он истекал кровью, а думал о том, как опасен сам для мальчишки, который должен был просто жить. Учиться. Влюбляться в кого-то нормального. Может, в девчонку из соседней группы или в парня с факультета искусств. Строить планы. Выбирать обои для первой съёмной квартиры. Спорить, какую завести кошку. Вместо этого — древние пророчества, мантии наследника, бремя спасения мира, который даже не спрашивал, хочет ли он быть спасённым. И Чонгук. Проклятый Чонгук, который не смог просто держаться в стороне. Его сущность — та тёмная, холодная часть, что заменила когда-то человечность — кричала. Отойди. Отпусти. Не привязывайся. Потому что стоит ему только позволить себе чувствовать, позволить себе любить, как всё исчезает. Всегда исчезает. Это закон. Это проклятье. Бессмертные не созданы для привязанностей. Они созданы, чтобы смотреть, как всё, к чему прикоснутся, сгорает дотла или истлевает от времени. Аматэрасу исчезла. Все, кого он пытался защитить за эти столетия — все ушли. В землю, в огонь, в небытие. И каждый раз он клялся, что больше не будет. Не привяжется. Не позволит. Станет просто функцией. Оружием. Инструментом. У мечей нет сердца — их точат, используют и вешают на стену. Но потом Тэхён улыбнулся ему в первый раз, и что-то в Чонгуке треснуло. Не сломалось сразу — просто дало трещину, тоненькую, как паутинка на фарфоре. А потом Тэхён посмотрел на него, и трещина расползлась. А потом — прикоснулся, и фарфор разлетелся вдребезги. А потом был поцелуй. Отчаянный, неумелый, пахнущий кровью и страхом, но такой живой, что Чонгук впервые за столетия почувствовал себя не призраком, а существом из плоти. И испугался. До животного ужаса. До желания сбежать. Потому что всё — его сущность, инстинкты, память о тысяче потерь — вопило одно: не смей. Не смей любить его. Потому что если ты позволишь себе это, если откроешь эту дверь, ты его потеряешь. Как теряли всех. Как потерял её. И в этот раз это будет больнее, потому что Тэхён — это не просто отголосок Аматэрасу. Он сам по себе. Живой, настоящий, смертный. Он может умереть. От яда, от кинжала, от магии Ордена. От того, что Чонгук окажется недостаточно быстр, недостаточно силён, недостаточно хорош. Или от того, что Чонгук сам станет его смертью, потому что всё, к чему он прикасается, в итоге превращается в пепел. Он закрыл глаза, и эхо давних слов прогремело в черепе: «Ты не можешь спасти всех. Ты даже не можешь спасти себя». Аматэрасу говорила ему это когда-то, касаясь его лица ладонью, от которой шло тепло божественного огня. Он стоял на коленях перед ней, истекая кровью после битвы, и она улыбалась грустно и понимающе. «Ты слишком много чувствуешь для того, кто должен быть оружием», — сказала она тогда. Чонгук открыл глаза. Витражи над головой всё так же разбрасывали цветные осколки света. Красное. Синее. Золотое. Как волосы Тэхёна на закате. Как его глаза, когда он смеялся. Как его кровь будет выглядеть на мраморе Зала Хранителей, если Чонгук не сможет защитить его. Боль вспыхнула новой волной — яд напомнил о себе, вгрызаясь в сердце, разъедая связки между рёбрами. Чонгук задохнулся, выгнулся. Пальцы судорожно скребли по полу. Где-то далеко капала вода. Кап. Кап. Кап. Как отсчёт времени, которого у него нет. Тэхён… Он опять всё портит. Опять губит того, кого должен защищать. Потому что если бы не этот поцелуй, не его слабость, не его неспособность держать дистанцию — Тэхён не был бы сейчас мишенью. Орден не пришёл бы за ним так быстро. Хёнсу не начал бы плести свои схемы. Всё рушится. Как всегда. Как было предсказано. Как написано в звёздах, что Чонгук — это не спаситель, а катализатор разрушения. Но хуже всего было то, что даже сейчас, истекая кровью на холодном полу, зная всё это, он всё равно хотел вернуться. Вырваться отсюда. Найти Тэхёна. Прижать к себе. И сказать, что тот поцелуй — это не ошибка. Что он тоже хотел этого. Хотел так сильно, что это пугало больше, чем любой яд Ордена Пустоты. Воспоминания захлестнули его, неудержимые, острые, как битое стекло. Но вместо воспоминаний пришла не темнота, а свет. Не тот, что режет глаза, а белёсый, тягучий, как туман над рекой Стикс. Чонгук дёрнулся, пытаясь сжать пальцы, но тело не слушалось, словно его выпотрошили и набили ватой. В висках застучало — чужое присутствие, назойливое, как статика в радиоэфире. — Не сопротивляйся, дурак, — голос прозвучал не снаружи, а прямо в черепной коробке. Хоши. Она ворвалась в его разум без стука, грубо, как вскрывают консервную банку ножом. Чонгук хотел бы рыкнуть, вышвырнуть её прочь, но сил едва хватало на то, чтобы дышать. Мир перед внутренним взором поплыл, реальность Зала Хранителей треснула, и сквозь щель просочилась картинка. Зыбкая, дрожащая, словно отражение в воде, которую мутит ветер. Комната. Слишком стерильная, слишком правильная. Белые стены, пахнущие отчаянием и лекарствами. И он. Тэхён сидел на полу, обхватив колени руками. Он выглядел маленьким. Таким пугающе маленьким в этом огромном, враждебном мире. Волосы спутаны, взгляд упёрся в одну точку на стене, словно он пытался просверлить там дыру и сбежать через неё в Нарнию или куда подальше. Но никакой Нарнии не было. Была только эта клетка. — Чонгук? — мысль Тэхёна донеслась до него не словами, а чистой эмоцией. Испуг. Надежда. И такая болезненная нежность, что у Чонгука перехватило горло. — Я здесь, — ответил он мысленно, стараясь, чтобы голос не дрожал от боли, раздирающей грудную клетку. — Хоши… она мост. Держись за мой голос. Тэхён вздрогнул в том видении, что транслировала Хоши, и поднял голову, озираясь, словно мог увидеть его призрак в пустой комнате. — Как ты? —Тэхен судорожно выдохнул. — Они сказали… Дед сказал, что ты умираешь. — Хёнсу врёт так же легко, как дышит, — Чонгук скривился, чувствуя, как новый спазм скручивает внутренности. Яд танцевал в крови вальс. — Я бессмертный. Меня просто… временно вывели из игры. Пешкой больше, пешкой меньше. — Временно? — в голосе Тэхёна зазвенели слёзы. — Чонгук, я чувствую твою боль. Она как кислота. Она жжёт меня, даже через это расстояние. Что они с тобой сделали? Чонгук попытался улыбнуться, хотя губы потрескались и кровоточили. — Всего лишь царапина. Магическая дрянь, ничего серьезного. Мой организм переварит это, как плохой ужин. Скоро всё пройдёт, Тэ. Яд выветрится. — Лжец, — голос Хоши вклинился в их диалог, холодный и отстранённый, но картинка не исчезла. Она держала канал, тратя на это, должно быть, уйму сил. — Ты гниёшь заживо, Чон. Скажи ему правду. — Заткнись, — рыкнул Чонгук, и тут же, мягче, обратился к образу Тэхёна: — Не слушай её. Я выкарабкаюсь. Я всегда выкарабкиваюсь, помнишь? Я же живучий, как таракан после ядерной зимы. Тэхён покачал головой. В его глазах стояли невыплаканные океаны. — Почему? — тихо спросил он. — Почему ты пытаешься меня защитить даже сейчас? Ты там, страдаешь на холодном полу, а думаешь о том, чтобы я не расстраивался? — А о чём мне ещё думать? — Чонгук почувствовал, как сознание начинает мутнеть. Держать связь становилось всё труднее, словно он пытался удержать руками падающее небо. — О том, как паршиво я выгляжу? Или о том, что этот зал чертовски нуждается в ремонте? — Перестань шутить! — Тэхён вскочил, заметался по своей комнате. — Я схожу с ума здесь. Я не могу спать, не могу есть. Я закрываю глаза и вижу ту ночь. Кровь. Твою кровь на моих руках. Зачем, Чонгук? Зачем тебе это? Зачем тебе… я? Вопрос повис, тяжёлый, как могильная плита. Чонгук глубоко вздохнул, и этот вдох отозвался вспышкой агонии под рёбрами. — Ты знаешь зачем. — Нет, не знаю! — Тэхён остановился, прижавшись лбом к холодной стене. — Мы из разных миров. Ты — вечность, я — миг. Ты — оружие, я — мишень. Это не должно было случиться. Тот поцелуй… — Жалеешь? — перебил его Чонгук. Сердце пропустило удар. Не от яда. От страха. Тишина затянулась. Чонгук слышал только, как шумит кровь в ушах, и как где-то далеко капает вода. Кап. Кап. Кап. Время утекало. — Нет, — ответ Тэхёна прозвучал тихо, но твёрдо, словно он наконец-то признался в чём-то самом себе. — Я не жалею. Я думал, это ошибка. Думал, адреналин, страх. Но здесь, в этой тишине, я понял. Это не было ошибкой, Чонгук. Я хотел этого. Я… я чувствую эту нить между нами. Она натянута, она звенит. И если она оборвётся, я не знаю… я просто не знаю, как мне дышать дальше. Чонгука словно ударило током. Боль отступила на второй план, заглушенная волной тепла, которое разлилось по венам вместо отравы. Он хотел ответить, хотел сказать, что чувствует то же самое, что ради этого стоит терпеть любую пытку, любой яд Ордена. — Тэ… — начал он. Но мир внезапно схлопнулся. Образ Тэхёна, белая комната, ощущение его присутствия — всё исчезло в одно мгновение, будто выдернули шнур из розетки. Хоши резко оборвала связь. — Прости, — её голос прозвучал уже как эхо, удаляясь. — Кто-то идёт. Я не могу рисковать. Тишина обрушилась на Чонгука с новой силой, оглушающая, абсолютная. Он снова лежал на полу Зала Хранителей, один, в луже собственной засыхающей крови. Но что-то изменилось. Холод больше не пробирал до костей. Внутри, там, где раньше была пустота и тьма, теперь тлел крошечный уголёк надежды. «Я хотел этого», — звучало в голове голосом Тэхёна. Веки налились свинцом. Впервые за эти бесконечные три дня Чонгук не боролся с забытьем. Он позволил ему прийти. Но не как чёрной бездне, а как мягкому одеялу. Где-то наверху, сквозь цветные витражи, начали пробиваться первые, робкие лучи рассвета. Пылинки затанцевали в полосах света, падающих на его измученное лицо. Золото смешивалось с алым на полу, стирая границы между святостью этого места и совершённым здесь насилием. Чонгук выдохнул, и этот выдох был почти спокойным. Он засыпал. И в этом сне не было боли. Только тихий голос, шепчущий, что это ещё не конец. Что нить натянута, и она звенит.