Кальдея - Перерождение

      После ночного дождя на улицах Темпарта на дорогах появилась наледь, люди оделись теплее и сновали туда-сюда быстрее, желая скорее попасть в тепло или просто не замёрзнуть. В такие дни особенно заметно, насколько общество далеко от тебя. Приходит нежеланное понимание глубины той бездны, в которую ты попал. Полная неспособность существовать в социуме, непонимание интересов большинства, яя морально устарел. Это те вещи, которые ты знаешь, но принять не хочешь. Вот и оставалось только освободить голову от всех мыслей и бесцельно бродить. Город жил своей жизнью, у людей и криптидов вокруг были свои желания и срочные дела. А мне спешить было некуда. Верно — теперь впереди было много времени. Как бы я ни рвался — а делать нечего. Да и зачем мне вперёд? Разве что-то хорошее меня ждёт? Я стану чудовищем. Идти против Альянса чистое самоубийство. Но… план Квеленны, вероятно, единственный выход из всей этой ситуации. Я остановился на площади. Хотелось послушать гомон толпы, но долго не простоял — холод стал больно щипать лицо и руки.       Да и если так подумать — выгоды было больше, чем минусов. Например… например, я стану сильнее?.. так себе плюс, конечно. Есть большая вероятность, что я могу слететь с катушек или забыть вообще всю свою жизнь. Впрочем, меня бы это устроило. Что до моих планов и мести — если я наконец-то забуду всё то, что причиняло мне боль — разве это не хорошо? Мимо меня только что прошла какая-то странная парочка — человек и закай. Нет, я не шовинист, абсолютно. Но каждый раз как я вижу подобную неоднозначную пару — сразу задаюсь вопросом: «а как такое возможно»? Да и к анатомии самих закаев у меня есть вопросы. Каким вообще образом так сложилось, что они научились трансформировать свои щупальца в нормальные, человеческие ноги? И если закаи могут становится похожими на людей, то почему на это неспособны сциллы? Они ведь практически одинаковые. До моих ушей донёсся отрывок их беседы: -Ниса, завтра мы поедем к родителям. Хочу вас познакомить. -Николай, а ты уверен, что хочешь? Не воспримут они меня… ну, как-то не так, — девушка явно переживала. Оно и понятно — всего сто лет назад закончилась третья межрасовая война. Её нельзя сравнивать с другими — масштаб не тот, да и кончилась быстро. Всего каких-то десять лет. И войной это не назвать, если начистоту. Так, локальные конфликты прямо в Корсе. -Всё будет хорошо, любимая. Война кончилась сто лет назад. Да и не припоминаю я, чтобы ваши с нашими когда-то конфликтовали. Да уж. Закаи хорошо устроились на своих островах. Ни вашим, ни нашим. Во все времена они хранили нейтралитет. Разве что со сциллами постоянно воюют. Из-за их дальнобойных магов подобраться к островам невозможно — постоянные бури, водовороты и землетрясения. Я затянулся. Тьфу — прелый табак… никогда больше не буду здесь покупать ничего. Квеленна передала мне сорок ихмер — на такое можно спокойно жить целый месяц. Только вот нельзя расслабляться. Да и превращаться в овоща, живущего на подачки тоже нет желания. Хочешь жить — умей вертеться. Только вот имеет ли смысл эта фраза в моём случае? Если я в ближайшее время исчезну? Ладно, хватит уже самобичеваний на сегодня. Я выкинул сигарету. В полдень у меня важная встреча с Квеленной. Это значит, у меня ещё десять часов. Успею пройтись по рынку. Вряд ли я что-нибудь куплю. Но мне интересно, что покупают другие. Если я просто похожу и посмотрю — это ведь не преступление? Я ведь не странный? Не знаю, что Квеленна задумала — но я почему-то ей доверяю. Ладно, ещё одну сигарету и можно идти.       День сегодня хороший — свежо, прохладно. Красивое небо, затянутое рваными облаками. От окон свет отражался и слепил — за это я зиму и не люблю. Это мешает. На поле боя важна каждая мелочь. Впрочем, я и не на поле боя. Но торментор должен быть готов всегда и ко всему. Но я и не торментор. А это что? Это… это что, запах рыбы? Свежей жареной рыбы? Впрочем, есть не хочется — но запах отменный. И снова эта парочка. Человек и закай. Со стороны не скажешь, что она не человек. Выдаёт её слишком гладкая и блестящая кожа.       Я редко бываю в этом районе Темпарта — здесь ещё осталась старая архитектура — невысокие дома с треугольными крышами покрытыми черепицей. Местами кстати потрескавшейся. Какая ирония — прямо как весь Аргил. Новый, построен на старом и весь трещит по швам. Но зато сюда провели электричество — вон фонари на перекрёстках поставили. Дружба с кемпбельстонскими оказалась выгоднее, чем все думали. Гремлины умеют быть до ужаса жадными. Но Аргилу они предоставляют множество скидок и бонусов. Я сел отдохнуть под мостом для повозок и машин — сегодня, конечно, прохладно. Больше, чем надо для комфорта. А на солнце больно уж жарко. Здесь, в теньке можно насладиться шумом города. Цокот копыт лошадей, рёв редких синермашин, разговоры ни о чём и детские крики. Я откинулся. А если так подумать — как же я устал. Интересно, а как там остальные? Широ, Зейн. Вернулись на родину? В Боргевию и Схмот, значит? Всё ли у них хорошо? Что же — так оно, может и лучше. Жизнь торменторов всегда наполнена опасностью. А у них обоих остались семьи, ждущие дома. У Зейна вроде невеста есть? Надеюсь, без головы наш камахинт не останется после первой же ночи. А что стало с Мивой? Что ещё за историк? Талесимия? Всё это слишком странно. Где-то меня обманывают. Что там говорить — меня всегда все обманывали. А если быть честным с самим собой до самого конца — чего я всё-таки стараюсь избегать — я и сам постоянно всех обманываю. Но в основном лишь потому, что ко мне не стоит приближаться. Всего за несколько дней произошло столько всего. Бедный Элиот — в его смерти виноват только я. Моё высокомерие и слишком большое доверие к команде. Я ведь знал, что всё это — не его. Но не говорил ничего. Не знаю даже, почему. Наверное, я хотел, чтобы он своими глазами увидел жестокость мира. Что-то во мне разгоралось каждый раз, как я видел его желание служить Аргилу. Мне почему-то хотелось разрушить его мечты. Ради его же блага. Мне всё равно, что он дезертир-инквизитор. Каждый заслуживает право на жизнь. Но этот придурок вместо того, чтобы начать сначала, решил искупить грех перед собой, став охотником на кальванийцев. Искупил? Ох, Элиот…       Чем пытаться тонуть в бессмысленных самобичеваниях о прошлом лучше думать о будущем. Мимо медленно проезжала крупная карета. В её чистых стёклах отражалась кислая рожа бывшего торментора. Что уставился? Сидишь, жалеешь себя? Ну сиди, ничего другого тебе и не осталось. Интересно, кто там? Юная аристократка, коих расплодилось немереное количество? Усатый господин, важный и надутый как индюк? Добрая старушка из знатной семьи? Всегда было интересно — за что я сражался. За кого. За аристократов, живущих за счёт простого народа? И конечно же, решающих вопросы мирового масштаба. А как же без этого. Ведь ничего важнее, чем решить чем ужинать сегодня не найти. Сомневаюсь, что у аристократов есть другие заботы. Действительно — о чём я думал, когда становился торментором? Что смогу найти убийц родителей или уничтожу Энигму? Столько лет впустую… Перейдя на другую сторону увидел ларёк с выпечкой. Есть хотелось. С утра ничего кроме постного супа не было. При всех своих привилегиях богиня-феникс полностью сдвинута на здоровом образе жизни. Я поморщился. Вот вечно с ней так — вроде и накормила, а словно не ел ничего. Вроде и приютила — а вроде и в рабство взяла. Список можно продолжать до бесконечности.       Я не сразу заметил, как оказался не один. Это всё из-за проклятия. Совсем стал никчёмным, последние дни меня мучает слабость. Но если исходить из того, что за моей спиной стоял представитель высших вампиров — даже на пике своих сил такое бы могло произойти. В конце концов — это был Хайзенберг. Единственный вампир, состоящий на службе у паладинов. Конечно, все знают, что вампиры не виноваты, что стали такими. Тем не менее, это не отменяет их опасности. Поэтому людям, ставшим жертвами вируса вампиризма государство предоставляет все условия для обеспечения тихой жизни, которая заканчивается достаточно быстро, если вампир не употребляет человеческую кровь. Но, как и следовало ожидать — не согласны спокойно ждать неизбежной смерти и становятся хищниками, постепенно эволюционируя.       Когда-то и Хайзенберг был безжалостным убийцей. Только убивал исключительно преступников, за что Орден Паладинов убедил боргевийскую инквизицию оставить его в живых. Хайзенберг стоял рядом. Я обернулся. Как и всегда — чёрный костюм, длинные чёрные волосы, лицом — аристократ, не иначе. Выдавали его мертвенная бледнота кожи и ало-фиолетовые глаза, переливающиеся на свету. Он смотрел вдаль, на равнину с водопадом, вид на которую открывался с этого моста просто потрясающий. Над водопадом пролетал дирижабль, вокруг него крутилось несколько небокрылов. Что-то во взгляде вампира было мне знакомо. Тоска по чему-то, что уже никогда не вернуть. Тоска и пустота. В жизни так бывает — у тебя что-то есть, и ты непременно этим дорожишь. Воспринимаешь как должное, веришь что так будет всегда. И ничто не сможет тебе помешать. Это называется личное счастье. Но потом что-то случается. Резко, без предупреждения. Раз — и всё. То, чем ты когда-то дорожил исчезает навсегда. Вот был в твоей душе кусочек. А вот его нет. И всё. Дальше — боль, пустота и никчёмные попытки заполнить её хоть чем-то. Когда у меня забрали дом и родных, я потерял часть памяти. Живя у Квеленны я пробовал найти свой путь, но ненависть застилала мне глаза. И жгучее чувство пустоты. Сбежав и став разбойником я тоже не нашёл своего призвания. Я перепробовал всё, я хотел закрыться от боли. Учёба, алкоголь, наука, спорт, азартные игры, пробовал построить нечаянное счастье с какой-то однокурсницей в академии. Но не было ничего, что могло бы заменить любовь близких. Отца и матери. Сестры. Моей деревни. Всего этого больше не было на этом свете. И не будет никогда. Лишь благодаря заботе Сванхильды мне удалось немного оправиться. Квеленна дала мне дом. Хайзенберг учил фехтованию, научил как выживать в диких местах и в трущобах. И всё равно потом я сбежал, никого не предупредив. В тот вечер я прочитал в газете, что Орден Торменторов начал снова набирать стажёров. Кальванис отнял у меня всё. И я не мог не воспользоваться моментом. Это был шанс. Шанс унять боль, отомстить за родителей и сестру. Но даже став торментором я не смог избавиться от боли. Пустота перестала донимать меня, голову заполнили мысли о том, как эффективнее убивать инфирилов и преступников, откуда может прилететь стрела или пуля, как будет лучше распределить ресурсы и что с собой брать. Стало не до пустых страданий. Я никогда и никому не говорил, что на самом деле мне очень одиноко и тоскливо, что мне всё надоело. А когда спрашивали — уходил от темы. Почему? Я не хочу возвращаться к прошлому. Но я хотел мести за прошлое. Я перестал понимать сам себя, но чем сильнее было это чувство, тем больше я старался избегать правды.Я вовсе не карикатурный герой из книжек про героев, которые всегда молчаливые и обязательно крутые, никогда не страдают и утешают слабых. Да, я сильный. Но я никогда не просил об этой силе. Не просил Румию спасать меня в тот день. Не просил её приводить к Квеленне. Не просил Хайзенберга спасать меня от инфирила тогда, пять лет назад. Не просил… никогд, никого и ни о чём не просил. Может, в этом и есть причина моей пустоты? -О чём задумался? , — Хайзенберг вывел меня из потока мыслей. -Да ни о чём конкретном. -И обо всём на свете, — он опёрся об мост, посмотрев на меня с пониманием, — Понимаю. Так бывает. Если бы только я понимал… понимал что? Что я должен понять? -Хайзен. Что я должен делать? Он неоднозначно улыбнулся, и повернувшись ко мне, внимательно осмотрел. -А что бы ты сам хотел? Странный ответ. Но и вопрос у меня не менее странный, признаю. И всё же. -Я бы хотел, чтобы всё это кончилось. Хайзенберг уже в курсе, что произошло. Но вот о том, что на самом деле представляет из себя проклятие Вингренод не знает никто, кроме нас с Квеленной. Поэтому мне важно знать, что он думает. Он всегда общается какими-то загадками. В этот раз я решил сам задать ему загадку. Проблема в том, что иногда ты не знаешь даже, что спросить, чтобы получить ответ. -Всё не закончится, пока ты жив. Помни — вслед за закатом не всегда приходит восход. Я задумался. Пожалуй, не стоило мне играть в таинственность. Теперь я ничего не понимаю. -Другими словами, — вдруг пояснил он, — Если ты хочешь начать жизнь с нового листа — можешь ли быть уверен, что у тебя есть следующий лист? Вдруг новой жизни не будет? Что будешь делать тогда? -В моём случае это к лучшему. -Когда-то давно я думал так же. Меня уже ничто не спасёт. Я монстр. Но я всё ещё нужен другим. Подумай над этим хорошенько. -Господин Хайзенберг, нам пора! , — с площади донёсся крик. Это был один из паладинов. -Джек, — Хайзенбрег ткнул меня пальцем в грудь, — Запомни — сдаться можно всегда. Но вдруг ты сейчас в шаге от белой полосы? На этом он оставил меня. Вот оно что. Быть кем-то нужным? Это действительно то, чего хочет Хайзенберг? И всё-таки иногда я его просто не понимаю.       Как бы там ни было — пора бы уже вернуться. Уже 1-й час дня — совсем скоро что-то случится. И мне это не нравится — Квеленна не говорит, что. Иногда кальдейские сутки, кажется, тянутся вечность. Как сегодня. А бывает все 60 часов пронесутся — не заметишь. Я зажал пакет с булками под рукой и поспешил в сторону особняка богини-феникса. Сколько бы лет ей не исполнилось — а характером всегда будет просто обнаглевшей девчонкой с комплексом гиперответственности. Изгородь с прекрасными цветами обрамляла дорогой особняк, отделанный в красно-серых тонах с элементами белого. Несколько статуй каких-то политических деятелей. Винтажные фигуры на фасаде. Богиня не богиня — а вкус есть у неё. Дворецкий открыл изящную дверь шикарного особняка. Кивнув в знак благодарности и приветствия, я прошёл внутрь. Сколько лет знаю Велю — всегда была такой. На лицо сразу залезла непрошенная улыбка. А ну брысь! Я вовсе не рад тому, что вернулся! Совершенно точно нет… я не просил ни о чём. Но… Квеленна, я дома…       Когда я в детстве, бывало, бродил по поместью, часто получал нагоняи от горничной-хивораста. Я всегда любил бегать за её хвостом и дразнить. А когда случалось что-то со мной, работником поместья или гостями — всё держалось практически только на ней. Она втайне давала мне сладости, взяла на себя разбитую вазу одного из богатых господ, пришедших в гости к богине-фениксу. Сванхильда — невероятно добрая и позитивная женщина. -Джек? Я замер. Этот молодой голос… до боли знаком. Но ведь… сколько же лет прошло? Неужели с ней что-то случилось? Десять лет… Сванхильда должна была постареть… Я осторожно обернулся. Боялся, что этот юный голос принадлежал не ей. -Здравствуй, Хильда, — я поставил пакет с хлебом, чтобы поздороваться. Но не успел. Горничная уже кинулась в объятия, смеясь и всхлипывая. -Кажется, в тот день я не попрощался, -я ответил на её объятия. От неё приятно пахло ромашками, выпечкой и приправами. Интересное сочетание. Весьма… в стиле Сванхильды. -Всегда был нахалом, — уже успокоившись и покраснев сказала она, отойдя, — Вымахал-то как. -А ты вот не изменилась, — я внимательно осмотрел её. -По природе не положено, сам знаешь. А ты что ждал, старуху? , — я заслужил тычок в бок. -Если честно… — нет, ну правда, она не постарела! -Ну знаешь… мне всего лишь 52! -И много это по меркам хиварастов? -Думаю, я совсем подросток по человеческим меркам, -он ослепительно улыбнулась. Её длинные пушистые уши вдруг дёрнулись: -Ну, я вас оставлю. Госпожа идёт. Я слышала, что с тобой случилось. Надеюсь, потом расскажешь всё в подробностях.       Вестакс — суровый материк, не прощающий ошибок. На востоке он был зелёным и дождливым, к северу сухим, юго-восток Вестакса практически был безжизненной каменной равниной. А центр и юг материка занимали опасные пустыни, находящиеся под властью Анира Соразаруса, древнего демона. Многие обитатели Вестакса почитали его как бога, защищающего их. Он был так же известен как Дух Пустынь, Бог Мьёрбьорна и Хранитель Вестакса. Нестабильный, жестокий материк. Жаркий, сухой, грубый. По раскалённому песку забирался на очередной, обдуваемый ленивыми ветрами бархан двухвостый скорпион. Где-то вдали притаилась в норе гремучая кобра, то и дело высовывающая язык. Измождённая жаждой песконыра скоро станет пищей кобры, мелкий грызун не знал, что бредёт прямо к логову хищника. Лениво моргая, кобра следила за животным, не подозревающем о ждущей его смерти. Всего пара лишних движений, ещё несколько сантиметров вперёд. И песконыра исчезла в пасти кобры. На солнце блеснули кости крупного животного, засыпанные песком.       Вдали виднелись высокие одинокие горы — колоннами торчали то тут то там. Раздался рокот. Нарастая, он превратился в раскатистый грохот тяжёлого грузового небокрыла, проносящегося в нескольких метрах на песками. Его тень прыгала по барханам, перескакивая все неровности. Словно орёл машина рассекала воздух. Он проплыл над коричневыми рогатыми ящерками, перепугав их. В панике они вставали на задние лапки и исчезали в неприметных норках, осторожно высовывая головы, облизывая пересыхающие выпученные глаза. Высоко в небе одиноко кружила птица, раскинув властно широкие крылья и выискивая умирающих обитателей пустыни. Вестакс всегда жил своей и только своей жизнью. Не подчинялся никому. Ни технологии, ни магия — ничто в этом мире не заставит Вестакс подчиниться. Здесь всегда кто-то кого-то ест, кто-то умирает от жажды и жары. Кто-то охотится а кто-то прячется, выжидая несчастных жертв. Дух пустыни суров, но заботлив к своим детям — так говорят в Мьёрбьорне. И это правда. Никто никогда не видел Соразаруса, но бьёрнцы верят — он живёт в песке, жарком воздухе и холодных ночных ветрах, в глазах хищников и просторных пещерах. Пустыня жила. Она копошилась в песках насекомыми, шуршала кружащимся на ветру песком, укутывала жаром всё, пела воющими ветрами по ночам своим детям колыбельные. Готовила ужасную смерть для одних и внезапное счастье другим. Шипела змеями, дремала в глубинах чудовищами. Следила за каждым, кто входит в её владения. И никогда не прощала ошибок.       Макар плавно вёл небокрыл, слабо поворачивая штурвал, придерживаясь курса в Налагар. Небокрыл его был старым и грузным. Достаточно некомфортным, чтобы звать его «старушкой Чи». Но это был настоящий друг Макара, небокрыл всегда выручал его. Латанный десятки раз, в нём почти не осталось исходных деталей. Устроен он был просто — кабина с выпуклым круглым окном, болтающиеся побрякушки из разных стран — и всякие пучки трав, и обереги, драгоценные камни и поделки мастеров. У штурвала покачивался в стакане венчик благовоний, наполняя пропитанный гарью и маслом салон запахом тайги в самый сезон дождей. За спиной был основной салон — небольшой коридор с множеством ящиков под потолком, набитых товарами из Мьёрбьорна и Гар’Даррая. За небольшой гермодверью скрывался реактор, питаемый синеркристаллом.       Под рокот реактора и дребезг десятки раз латанного корпуса Макар рассекал пустыню на небокрыле. До Налагара оставалось около двух недель полёта, если учитывать трёхчасовые перерывы на сон. Решив сократить маршрут, Макар свернул с известного всем торговцам пути через пустыню Наханари и двинулся в сторону каменных пустошей Саригадаб. Весьма печально известный маршрут, запрещённый и вызывающий страх одним упоминанием. Из всех храбрецов, рискнувших пересечь эти пустоши выживших практически не было. Причиной тому были обитающие здесь чудовища. Именно в этом регионе встречались ужасные твари, которых нельзя найти в других местах. Например, гуззах — летающее насекомое, по виду похожее на крупного комара. Имея внушительные размеры — около трёх метров в длину и с размахом крыльев до восьми метров — эти гиганты были очень быстрыми и агрессивными. Их выдвижные хоботки-жала — вот их главное орудие убийства. Ещё гуззахи могли метать ядовитые шипы из брюшка. Одного шипа хватит, чтобы убить взрослого вендаррийца, о людях и говорить не стоит.       В зеркалах мелькнул громадный силуэт, бликуя на ослепительном солнце Вестакса. Макар выжал педаль в пол, дёрнув рычаг, перейдя на максимальную скорость. Натужно заскрипел корпус небокрыла. За спиной в реакторной зарычал железный зверь, изрыгая потоки чёрного дыма. Деклант то и дело ритмично подпрыгивал в кресле в такт задыхающемуся реактору. Но блестящий монстр — камнерой — неумолимо приближался. Другого выхода не было совершенно — Макар снова резко переключил рычаг. Дёрнул ещё два рычага, резкий крен вправо — и грубым трюком громадный камень остался позади. С тревогой глядя на монстра сзади, Макар отщёлкнул слева от руля панель, потянул за рукоять. С треском и натужно дёргаясь, выпала панель из нескольких круглых стёкол в стальных корпусах. На магических экранах высветилась информация о состоянии небокрыла — температура реактора, состояние корпуса и различные показатели давления. Всё было на пределе. Но нужно было оторваться. Единственным решением было использовать реагент для синер-топлива. Благо он уже был заряжен и ждал активации. Педаль тормоза в пол, резко дёрнув рычаг скорости, Макар грубо рванул рычаг старта реагента вниз. Резко и прикладывая огромную силу выкрутил рычаг скорости на максимум, выжав педаль газа в пол и снова дёргая рычаг переключения скорости. Что-то сзади хлопнуло. Из труб небокрыла сзади вырывался синий огонь и небокрыл рванул с огромной скоростью вперёд, извергая клубы чёрного дыма.       Впереди виднелась узкая расселина, присыпанная песком. Недолго думая, Макар повернул небокрыл туда в надежде сбежать от гигантского червя. Но камнерой звался так неспроста — для этого чудовища оказалось несложно прогрызать камень как рыхлую землю после дождя. Монстр выпрыгивал из одной части расселины и нырял в другую. Как игла, которая сшивала порванную ткань. Ещё один прыжок, ещё один манёвр между острыми камнями и Макар покинул расселину. В салоне стояла уже невыносимая жара, реактор плевался струями огня, но держался. Внезапно из-под земли выпрыгнул камнерой. Острая игловидная голова твари раскрылась как бутон, демонстрируя огромный клюв. За долю секунду камнерой пронёсся над небокрылом и скрылся в песке, издав пронзительный визг. Кольца на теле червя вращались с огромной скоростью. Каждое кольцо усеяно острыми хитиновыми лезвиями, с их помощью чудовище с лёгкостью прорывало себе путь даже в твёрдых породах. Из-за камнероев каменные пустоши постоянно страдали от землетрясений, ландшафт менялся от месяца к месяцу. А ещё эти монстры были известными каннибалами.       Через несколько минут полёта небокрыл перестал реагировать на действия пилота. Реактор испускал фиолетовые молнии, из труб даже в кабине вырывались струи горячего воздуха — давление вышло на критический уровень. Ещё секунда и машина стала терять высоту, Макару оставалось только сквозь панику и маты вцепиться в кресло и ждать падения. Приземление оказалось жёстким. Прокатившись по песку, небокрыл свалился в очередную расселину, врезавшись в десяток крупных камней и окаменевших кактусов.       Пришёл в себя Макар не сразу. Тело его не слушалось, голова болела. Лёжа на треснувшем стекле, он мог только в ужасе смотреть на реактор. Дверь в реакторную вышибло взрывом, Макар видел, как он стремительно превращался в огненный шар, становясь всё ярче. Из-за стоявшего шума в ушах он не мог расслышать, как к нему кто-то ломился в дверь. Это был человек. Он что-то кричал, лихорадочно колотя по двери в кабину. Загадочный силуэт исчез, а затем машину накрыла крупная тень. Что-то очень сильное вырвало дверь с куском корпуса и схватило Макара. Похожее на дракона и волка одновременно, существо в несколько прыжков оказалось в нескольких десятках метров от небокрыла. Всего через несколько секунд машина взорвалась. Зверь усадил Макара на песок и стояло над ним, глядя на взрыв. Мимо них пронеслись на большой скорости обломки, обдав их жаром. Длинные синие волосы зверя развевались от горячего воздуха взрывной волны. Перед тем, как потерять сознание Макар успел заметить только то, что драконоподобный волк наклонился к нему, закрывая от жара.