По нашим местам дорог больше нет

      В этот момент я неожиданно для Бога стала атеистом. Иначе не смогу простить Ему этой шутки. Или, возможно, Бог решил меня так наказать за то, что я перестала верить в него еще пять лет назад, когда Он отнял её у моей жизни.       Надеюсь, Вишня не увидел все это в моих глазах, как делал это тогда — восемь лет назад. Ему всегда удавалось читать меня как открытую книгу, причем с таким легким и простым слогом, что мужчине никогда не приходилось проникать между строк, чтобы понять меня.       Возможно, именно поэтому я и принадлежала ему. Мне никогда не было страшно думать рядом с Вишней, мечтать о нем… Вишня видел мои мысли, как свои — четко и ярко. А я так и не смогла приблизиться к его душевному монологу. Вишня так и остался для меня тайной с тонкой пленкой пыли и запахом диких яблок.       И Вишне не стоило так неожиданно возвращаться в мою жизнь, смотреть на меня диким взглядом и прожигать молчанием, чтобы я поняла, как же сильно тосковала по нему. Особенно сейчас, спустя восемь лет нашего взаимного одиночества по друг другу.       — Не уходи. Второго раза я не переживу, — Вишня поднялся со стула, не отнимая взгляд от моих скрепленных в замок рук. — Но если ты не сможешь остаться, то уйду я.       Все присутствующие в комнате замерли, ощущая себя массовкой дешевого, но непредсказуемого сериала. Никто не понимал, что происходит, и почему я держусь за косяк двери, мечтая умереть и провалиться за плинтус. Собственно, никто этого и не видел, кроме Вишни.       — Не… не надо… — глотая слова, почти умоляла я, — Тебе не следует уходить.       — Что происходит?       Люцифер взял меня за талию, будто я вот-вот упаду в обморок. Жаль, что это не так.       — Ничего, — я закрыла глаза с такой силой, что под веками заискрились красные огни. — Простите, мне надо выйти.       И, стараясь не запоминать, как Вишня тяжело закрыл глаза, будто его укачало от моих слов, я выбежала из здания, которое за три года помогло обрести надежду и веру на смысл жизни. А сейчас я готова отдать все свои сбережения, чтобы меня похоронили заживо под его фундаментом.       — Вики, постой!       Люцифер выбежал вслед за мной, держа в руках мое пальто. Только посмотрев на него, я ощутила укусы морозного воздуха на обнаженных участках кожи. Я машинально обняла себя руками, стараясь не думать о дрожи, что схватила мои пальцы.       Люцифер накрыл меня пальто, но от этого не стало теплей. Ледяная дрожь так и пробивала меня изнутри, будто она родилась не от холода улицы, а от моих воспоминаний. Воспоминаний, что ожили спустя пять лет благодаря Вишне.       — Что это было? Вы знакомы?       Я старалась не смотреть в глаза Люцифера, чтобы тот не смог увидеть всех чувств, вызванных одним взглядом на Вишню. Все же за три года нашего знакомства Люцифер смог открыть меня, но ему было далеко от умений Вишни.       — У тебя есть сигарета?       Я знала, что есть. Но мне хотелось, чтобы Люцифер осуждающе посмотрел на меня, после порыскал в кармане пальто… Мне необходимо, чтобы он оставил меня в тишине на пару минут, прежде чем добьется ответа.       Но похоже все оказалось настолько плохо, что Люцифер быстро пошарил в карманах, судорожно доставая две сигареты из помятой пачки и, защищая рукой пламя зажигалки от порывистого январского ветра, подкурил мне сигарету.       Я, словно изголодавший зверь в пустыне, проглатывала едкий дым, сдерживая кашель после долгого отсутствия сигарет в моей жизни. Сколько я не курила? Год? Больше? Я не помню, когда решила бросить привычку, зато могу сказать точный день, когда впервые зажгла сигарету дрожащими пальцами. Прямо как сейчас.       — Как ты? — Люцифер держал зажатую между двумя пальцами сигарету, так ни разу и не сделав затяжку, пока я не отрывала сигарету от губ. — Если хочешь, то расскажи. Но если нет, то мы сейчас сядем в машину и уедем отсюда.       Этим мне и нравится Люцифер. Он не станет пытаться проникнуть в недра разума без позволения. Люцифер всегда давал выбор: говорить или нет, но никогда не пытался силой вывести на душевные разговоры. По крайней мере меня, а этого достаточно, чтобы позволить Люциферу сделать дубликат ключа от моей квартиры.       — Нет, не хочу, — я сжала в пальцах догорающий фитиль сигареты, наблюдая, как ветер уносит пепел. — Но ты должен узнать, а это долгая история. И нам надо сесть, чтобы все же не передумать и уехать.       — Тогда пойдем, тут поблизости есть парк, хотя ты и сама это знаешь, — Люцифер кинул на землю сигарету, притоптав ее носком ботинка.       Сигарета обожгла мои пальцы, и я кинула ее на землю вслед за сигаретой Люцифера. Запахнув пальто руками, чтобы хоть как-то закрыться от острого зимнего ветра, мы шли вдоль дороги, копя слова для приближающегося разговора.       В парке стояло одиночество. Ни одного человека — лишь я, Люцифер и белые голые ветви деревьев, покрытые снегом. Наверное, безлюдье пробивало еще сильней, чем холод воздуха. На моей памяти здесь всегда витает детский смех и лаянье собак, а сейчас, слыша пустоту, мне как никогда хотелось утонуть в сугробах, чтобы кровь застыла, и мир в моих глазах снова обрел краски.       Мы с Люцифером прошли в самую глубь парка, пропуская свободные лавки, словно их нет. Мы оттягивали время, идя все дальше и дальше, пока не дошли до самой заснеженной лавки парка. Люцифер стряхнул небольшой сугроб с неё, прежде чем сесть.       Я аккуратно стряхивала крошки снега с чёрного пальто, оттягивая начало рассказа. На самом деле говорить, как все началось — мне нравилось. Но вот загвоздка в том, что чем ближе финал истории, тем меньше у меня находилось подходящих слов. Тогда у меня начинает заплетаться язык, а горло жгут слезы.       Поэтому я начала медленно, вспоминая каждый день, чтобы как можно дольше не думать о конце.       — Это произошло восемь лет назад, — начала я, возвращаясь в тот самый день, когда планета завертелась в другую сторону, когда часы остановились, и я зажила против часовой стрелки. В тот день, когда Вишня впервые открыл мою книгу и прочел эпиграф всей жизни. — Тот день выдался жарким для августа. Настолько воздух был горяч, что я, несмотря на протест, вышла из дома…