По нашим местам дорог больше нет

      Следующая наша встреча произошла скоро. И по веселым огням в грозовых глазах мужчины мне стало сразу ясно: он прекрасно знал, что прощались мы ненадолго. Но обо всем по порядку.       С того жаркого дня прошел август. Сегодня, буквально восемь часов назад, наступила осень — предвестница перемен, как потом назову ее я, когда спустя год встану с крыльца дома, встретив рассвет и проводив наивность из жизни. Это будет самый печальный день жизни, когда сбудется моя мечта. И я потеряю смысл жить дальше.       Но пока я еще даже представлений не имела о будущем, — что уж говорить о мечтах, — я собиралась на первый учебный день в новой школе. Родители, будто и не ложились спать, в шесть утра уже бодрствовали: мама жарила тосты, краем глаза наблюдая за людьми в телевизоре, пока папа скучал на диване с газетой, наверняка выслушав от мамы лекцию, что в наши дни новости узнают из интерната, а у газеты новое применение в хозяйстве… Но встретив мои вяло шагающие ноги по лестнице, родители оторвали глаза от своих привычек, улыбаясь мне.       — Привет, как спалось? — папа сложил газету пополам два раза и положил ее рядом с собой на диван, будто еще продолжит читать ее, а не выкинет в мусорное ведро.       — Нормально, — пробубнила я, решила промолчать, что практически-то и не спала.       Сколько бы я не пыталась внушить себе, что не волнуюсь из-за новой школы, у меня ничего не выходило. Вот и сегодня ночью не смогла уснуть, сжимая одеяло между ног и гипнотизируя закрытые шторы не моргающим взглядом.       — Давай, ешь, папа довезет тебя до школы, — закомандовала мама, ставя на стол тарелку с гренками.       Не имея права возразить, я послушно села за стол и пыталась придумать награду для себя, чтобы съесть завтрак на неголодный желудок. Нет, желудок-то требовал еды — ясно по его гоготу и бурчанию — а вот от волнения подташнивало так, что даже думать о самом любимом блюде не хотелось.       И с горем пополам я справилась с едой, и под папиного бурчание поторопиться, быстро натянула приготовленную с утра одежду, что ждала меня на первой вешалке в шкафу — простые светло-голубые джинсы и белая рубашка, которая даже папе велика на размер. Насколько мне известно, в школе нет никаких ограничений по внешнему виду. Да если бы и были, сомневаюсь, что стала бы их соблюдать.       И вот, потирая «со скрипом» вымытое лицо руками, я пыталась как можно незаметней выключить радио в машине папы, по которому играли песни восьмидесятых годов, но когда мне, наконец, удалось дотянуться до нужной кнопки, — заиграла папина любимая песня.       Едва ли не простонав, когда папа стал — сначала тихо, а на припеве уже громче — подпевать певцу, и не заметил, как заглушил его своим неровным голосом. И на последнем куплете мне уже захотелось как можно скорее приехать в школу, когда десять минут назад я уговаривала себя сесть в машину и не сбежать.       — А вот и школа, — прекратив петь, папа заехал на территорию школы, останавливаясь возле высокой ограды с надписью «Старшая школа города Сентфор».       Да, никогда бы не подумала, что обрадуюсь виду школы… Главное, что папа перестал петь!       Освободившись от ремня безопасности, я выскользнула из машины, но папа остановил меня голосом:       — Вики! — я повернулась к нему, все еще придерживая дверь, готовясь в любой момент закрыть ее. — Удачи. Постарайся найти друзей… Ну или хотя бы не встретить врагов.       Улыбнувшись папиному наставлению, кивнула и закрыла дверь машины. Я ушла быстрей, чем папа выехал со школьной парковки. И, судя по странно-заинтересованным взглядам учащихся, здесь не принято приезжать в школу — все ходят пешком, ибо возле школы даже остановки я не увидела, пока ехала. Хотя удивляться нечему: город маленький, и мне пешком идти сюда минут пятнадцать.       Но любопытные взгляды встретили меня и внутри самой школы — конечно, «новая кровь» привлекала внимание всех мимо ходящих школьников. И чтобы не подавать вида волнения, я пошла проделывать «план посвящения» — сходила к администратору и забрала свое расписание, а так же в библиотеку за самыми потрепанными учебниками, что мне доводилось видеть за десять лет.       Под извиняющимся взглядом и сжатым сухим губам библиотекаря я кое-как вышла из хранилища с высокой стопкой учебников в руках, не видя дороги перед собой. Наверное, это судьба решила закрыть мне глаза — иначе мне не найти оправданий случившемуся.       Мне оставалось совсем чуть-чуть до нового шкафчика, как внезапно учебники с шумом повалились на пол, а я зажмурилась от боли в груди и отсутствия воздуха — книги, что лежали прямо на моих руках, болезненно воткнулись в живот углами. Но воздух исчез по иной причине…       — Осторожней! — прошипел мужчина, но тут же сел на корточки, помогая собрать учебники.       А я стояла над ним, думая, каким образом учебники могли ударить меня по голове, ибо невозможно, что тот самый курильщик из магазина собирал упавшие учебники посреди школьного коридора. Ну не может же он быть школьником! Только если его оставляли в последнем классе лет так шесть…       — Что ты тут делаешь? — кое-как выдавив из себя первое, что хотелось узнать, я все так же стояла на месте, не замечая разбросанные книги на полу.       — Тебе помогаю, ненаглядная моя! — иронично усмехнулся парень, поднимаясь на ноги с моими учебниками. — А сейчас жду спасибо.       — Спасибо… — все так же ничего не понимая, проронила я, забирая учебники из рук преследователя.       — Ну что же, до встречи! — засмеялся парень, и я подумала, что он очень часто смеется — наверное, убежден в том, что ему идет улыбка. Или он просто недалек, раз во всем находит веселье.       «Но мне следовало тогда обратить внимание на слова, а не на глупый смех. Тогда бы и я не была глупой».       Покончив с учебниками, а именно кое-как вместив их в тесном шкафчике, от которого пахло чесноком и железом, я посмотрела в расписание и пошла на первый урок. К счастью, кабинетов оказалось немного — в школе всего лишь два этажа, и все двери в ней подписаны правильно.       Дождавшись, пока все вломятся на последней минуте в кабинет, я вошла последняя, синхронно со звенящим звонком за спиной.       Что же, скоро мне придется составлять список: сколько раз за день мне хотелось выйти обратно и закрыть дверь.       — Вот это совпадение! — радостно заявил мужчина с громовыми глазами, раскачиваясь в стороны на стуле учителя.       Наверное, из-за стресса у меня развилась шизофрения, ибо такого просто не может быть и мне просто мерещится все происходящее.       — Прошу, — парень посмотрел на лежащий перед ним список учеников и, тайно улыбнувшись, закончил: — Виктория, занимайте свободное место.       Взгляды моих новоиспеченных одноклассников устремились ко мне со всем интересом, будто видели вживую Мадонну. Видимо, многие догадались по реакции парня, и, судя по его уверенной позе в стуле преподавателя, что мы уже знакомы в личной обстановке.       Ничего не говоря, я быстро прошла между партами, занимая свободное место в конце. Что удивительно: все передние парты оказались заняты, в отличие от последнего ряда, что в моей прошлой школе являлся самым популярным и желанным местом всех учеников. Похоже, здесь все любят учиться или просто учитель заворожил всех девочек, что засели на первых местах.       — Давайте познакомимся с новой ученицей, Викторией Уокер, — учитель похлопал в ладоши, давая мне знак встать с деревянного стула. — Класс, поддержите новенькую!       Все вяло захлопали вслед за учителем, поворачиваясь в мою сторону. Мотнув головой, чтобы волосы упали мне на лицо, скрывая покрасневшие щеки, что яро горели и обдавали жаром, я поднялась и, дождавшись, когда все перестанут хлопать, начала говорить:       — Как уже сказал учитель, меня зовут Виктория, но я предпочитаю на «ты» и Вики, — стараясь говорить как можно спокойней, я смотрела на доску, чтобы не видеть одноклассников и их своеобразных улыбок. — Я родом из Балтимора, но этим летом переехала в Сентфор. Собственно, остальные детали моей жизни можно узнать и в паспорте.       Кто-то тихо прыснул, но я не знаю, кто именно, потому что больше не смотрела на доску — взгляд приковался к учителю, отвечавший мне такими же настырными глазами и обаятельной улыбкой, о которой мечтают все девочки класса, что тоже уставились на учителя. Ну, теперь, говоря об этих самых девочках, я имею ввиду и себя.       — Хорошо, тогда расскажи нам о том, чего не пишут в паспорте, — парировал учитель, удобней усевшись на мягком черном стуле, и сплел руки на груди. — Расскажи о своем хобби… увлечениях… ну, не знаю… про то, чего тебе не хватает здесь.       Я едва не поперхнулась воздухом от такого вопроса. Обычно учителя не спрашивают о прошлом ученика — им, как и, собственно, всем, оно неинтересно. А тут такие вопросы, которые родители не задают. Да и ты не знаешь, как на них правильно ответить.       — Свободы, — неожиданного для себя ляпнула я, но тут же поднесла пальцы к губам, будто это могло заткнуть меня. — То есть, я имела виду, что здесь мало места. Город маленький, а по сравнению с Балтимором Сентфор и городом назвать сложно.       Кто-то спереди недовольно фыркнул, словно я только что оскорбила жителей Сентфора. Возможно, так оно и было, но правду я смогу узнать только спустя три года, когда буду собирать чемоданы и опаздывать на поезд, что увезет меня отсюда… Именно в тот момент я пойму, почему жители не любили говорить и слышать о своем городе — им просто не нравилось в нем жить. И слышать о Сентфоре чужие, но правдивые слова куда болезненней, чем думать о том же самому. Уж лучше делать вид, что город неплох, и жить в нем без радости, чем постоянно понимать, что Сентфор — дыра мира, и тосковать в его коротких неосвещенных улицах.       — Ну, дорога от дома до первого магазина — не весь город, — недовольно прошептал мужчина, будто я и его успела обидеть в одном предложение. Класс замолчал, не понимая, про что именно говорит мужчина, когда я, почему-то злясь, сжимала край парты пальцами. — Тебе надо погулять по городу, и уверен, тебе понравится Сентфор.       — Приму во внимание Ваш совет, — выдавив улыбку, проскоблила я, садясь обратно на стул.       Учитель что-то буркнул себе под нос и наконец-то начал урок. Как оказалось, этот преследователь с громовыми глазами и красивой улыбкой — учитель алгебры и геометрии. Никогда бы не подумала, что он учитель, да еще такого профиля… Нет, даже видя, как он стоит напротив доски и объясняет теорию вероятности и ее формулы, я не могла назвать его даже про себя учителем.       — Виктория, вы чего-то не понимаете? — вывел меня из задумчивости вопрос учителя, и все взгляды вновь устремились на меня, но этот раз вместо интереса в них сверкал смех. Еще лучше…       — Нет, все ясно. Просто скучно, — выдала я, но уже успела дать себе мысленный подзатыльник, когда класс затих.       Однако учитель, вместо того, чтобы накричать или еще хуже — выгнать меня в кабинет директора, — засмеялся. Да так звонко и громко, будто только что услышал новый анекдот про Штирлица.       Весь класс начал переглядываться: у них, правда, есть для этого повод — с самого начала новая ученица и любимый учитель говорили иначе, необычно для первого знакомства их ролей. Уверена, стоит звонку объявить конец урока, как по школе разлетятся с воздухом новые сплетни об «отношениях» учителя и его ученицы. Не так я представляла этот день.       — Ну, раз тебе так скучно, но все ясно, — задыхаясь от ненормального смеха, учитель напоказ вытирал пальцами несуществующие слезы с глаз, отходя в сторону от доски, — то прошу, помоги мне объяснить тему классу, а то эти оболтусы ни черта не понимают! Может, у тебя получится.       И после последней фразы я окончательно перестала понимать учителя. В моей школе никто из преподавателей не смел назвать подобным образом учеников — прилюдно уж точно! А вот этот ненормальный преследователь в добавок учитель, позволял себе того, о чем я и подумать не могла!       Не знаю, чем в тот момент я была ведома: судьба ли это или обычная глупость, но я осторожно поднялась со стула, готовясь, что в любой момент учитель мог снова засмеяться, и в этот раз над моим не умением различить шутку от правды.       Я пошла к доске, и учитель заботливо протянул мне мел, держа его на самых кончиках пальцев, чтобы не испачкаться, — но вместо этого я вспомнила, как эти самые пальцы точно так же держали зажженную сигарету. А губы, что сейчас весело показывали белые зубы, выдыхали мне в лицо едкий дым…       — Ну же, Виктория, расскажите, как пользоваться этой формулой, — учитель махнул взглядом на доску, отходя к своему столу, и облокотился на него руками.       Весь класс уставился на меня, как на новенького зверька в зоопарке. Я сжала мел в пальцах чуть сильней, что белые крошки посыпались на пол и мне на джинсы. Беззвучно открыв рот, я уже хотела что-то говорить, но запнулась на самом начале — на имени учителя. А ведь он так и не представился.       — Простите, а как Вас зовут? — повернулась я к мужчине, растирая от нервов мел в пальцах.       — Вишня, — пожал плечами учитель, будто само собой разумеющееся. Так, словно такое имя вообще существовало, а я — дура, что не знаю его.       — Ви-ишня, — протянула я, и мне на долю секунды почудилось, что на языке поморщилась кислота ягоды.       Может, он снова шутит? Как и с моим выходом к доске — просто сейчас он ждет, когда я окончательно упаду в глазах одноклассников и пойму под всеобщий хохот всю мерзость ситуации.       Но никто не смеялся, а Вишня продолжал мучить меня взглядом, ожидая последующих действий.       — Надо лишь подставить числа в формулу и… все? — неуверенно, будто спрашивала, заявила я, смотря молящими глазами не то на учителя, не то в окно, из которого лился чересчур теплый свет для сентября.       — Да, верно, — сухо пожал плечами Вишня, теряя всякий интерес ко мне. — Но как ты различишь: где надо умножить, а где прибавить, чтобы получить верную вероятность?       — Надо лишь внимательно читать условия, — бубнила я, чувствуя себя клоуном. Зачем Вишня устроил это представление? Чтобы меня вывести или по личным причинам, о которых у меня и представлений нет?       — Ну, внимательность, как я уже выяснил, не твое второе имя, — почему-то по классу разлетелся, словно ветер, смех, хотя никто не понимал, о чем учитель говорит. Или мне так хотелось верить в это.       — Что я Вам сделала? — тихо спросила, чтобы только Вишня услышал. Но слова мои затерялись в общем гоготе, что даже я не расслышала собственный тонкий голосок. — Зачем Вы все это устраиваете?       — Что я устраиваю? Не понимаю, — и стоило ему только открыть рот, как все замолкли, готовясь проглотить ушами каждый слог и произвести его в тупом смехе. — По-моему я ничего как раз таки не делаю. А вот почему ты деградируешь на уроке — вопрос.       На этот раз никто не смеялся — все полезли в сумки за телефонами, чтобы заснять, как учитель закапывает в грязи новенькую и лишает ее всякого уважения в глазах учеников, нарекая на неприличное прозвище.       «Тогда я еще не могла читать людей, как сейчас. Но, наверное, оно и к лучшему, ибо то, чем двигало Вишней в тот момент — самое ужасное, чего я так боялась — страха передо мной. Он просто боялся, что не мог заткнуть себя. Его ужасало влечение ко мне, которое он принял за ненависть. И если бы я тогда это поняла, то совершила бы самую большую ошибку всей жизни гораздо раньше».       — Мало того, что ты только что продемонстрировала полное неуважение к учителю, так еще продолжаешь выставлять себя самовлюбленной дурой, уверяя меня и весь класс в обратном. — Его слова протыкали меня острым лезвием, и с каждым словом я истекала кровью всё больше и больше. — Но нет, ненаглядная ты наша, если в твоей прежней школе прокатало подобное отношение к учебе, то здесь такого не выйдет.       Звонок прозвенел внезапно, и мне на долю секунды захотелось поверить, что он раздался по ошибке, чтобы спасти меня от этого мерзкого, самого ужасного человека моей жизни. Но настенные часы отбили всякую веру в чудо — все верно, по расписанию.       Я бросила мел на стол учителя и, не чувствуя сухости пыли от него на пальцах, проскочила к своей парте. Никто не собирал вещи, все сидели смирно, уставив блестящие, наполненные сотнями эмоциями взгляды на меня. Будто один их шорох — и Вишня откроет грязный рот с новой порцией унижения, а после напишет домашнее задание на доске, которое он, уверена, детально проверит на следующем уроке, как всякая противная кашолка-учительница.       Но Вишня так и не сказал домашнее задание, а я так и стояла возле парты, вцепившись холодными пальцами, как за соломинку в буйном океане, за спинку стула. Больше всего мне тогда хотелось посмотреть на учителя, но я так боялась увидеть разочарование в его глазах, что способно довести меня до гнева. Поэтому, не придумав ничего лучше, я скинула все вещи со стола в сумку и выбежала из класса, убеждая себя, что горло щипали не слезы, а кипяченый воздух, которым заполнена вся чертова школа.       Выбежав из здания и толкнув какую-то девушку в плечо, я, наугад и ничего не видя сквозь жгучую пелену в глазах, попала в тупик из школьных стен и мусорки.       — И куда это ты собралась? — раздался эхом голос Вишни, а позже явился и сам он, пряча большие ладони в карманах брюк, но им явно там слишком тесно, раз едва ли не половина рук высовывалась наружу. — Прогуливать уроки — не с этого надо начинать первый школьный день.       — Да и идите на свой урок! — закричала я, чтобы заглушить хрипловатую боль в горле. Да что он вообще делает?! Ему мало того, что теперь весь класс до конца школы получил грушу для битья словарным запасом? — Зачем Вы пришли сюда? Чтобы «деградировать» с такой «самовлюбленной дурой», как я? Раз я так бешу Вас своей глупостью и неуважением, то валите!       Повторяла ранее сказанные слова учителя, отворачиваясь, меньше всего желая видеть его самодовольной улыбки. Но это не подействовало — даже спиной я чувствовала, как Вишня смеется, демонстрируя звериный оскал.       — Ты меня не бесишь, — из всего мной сказанного Вишня услышал только то, что задевало его личность и эго. И кто из нас еще самовлюбленный идиот? — Меня бесят твои слезы.       — Какие еще слезы? — голос дрожал, и тут же я почувствовала, как теплые, странно-липкие капли потекли по щекам, обретая соленый привкус на губах. — Нет никаких слез.       — Конечно, — смеясь, согласился учитель и подошел ко мне, взяв теплыми пальцами мои плечи.       Ему и сейчас смешно: после того, как унизил меня перед всеми новыми одноклассниками, — он смеется надо мной, как над ребенком, сделавшим глупость. Наверное, это самое смешное, что он делал в своей чертовой жизни!       Но не это самое страшное — гораздо хуже то, что не об этом думала я в ту минуту. Мурашки. Вот что заняло все мысли — лишь одно его теплое прикосновение к моим плечами, — как по коже растеклись волны мурашек.       Я невольно, — вовсе того нехотя, — мотнула плечами от неожиданного удовольствия, а Вишня увидел в этом быстром, практически неощутимом моменте — неприязнь. Тут же сняв руки с меня, учитель вновь спрятал их в карманах брюк.       — Прости, — невесомо проговорил учитель, делая шаг от меня. — Я не должен был говорить все это перед классом. Виноват!       Я закрыла глаза, ища поводы не поворачиваться к нему и ударить в лицо дрожащей рукой. Прости меня, папа — все-таки друзей завести не удалось. А врагов — целый класс!       «Тогда я была убеждена, что ненавижу этого человека. Что никогда не смогу посмотреть на него с улыбкой и никогда не выйдет сказать его имя так тихо-тихо, что сама его не узнаю. Как жаль, что первое впечатление чаще всего — это предубеждение».       «Прощать Вишню не входило в мои планы. Как и снова увидеть его. Этот день стал началом моих попыток убежать от Вишни. Да, я струсила и ничего не ответила — вышла из тупика, оставив учителя одного прожевывать ненависть ко мне. Но кто бы мне сказал: что в тот миг в его голове билась вовсе не ненависть — а отчаяние, что он, этот мерзкий, кислый Вишня, не увидит меня сегодня».       «Никто. Только сам Вишня, когда мне ничего другого не надо будет, лишь бы слышать его голос».