Догорала свеча

      Догорала свеча. Ниалл зевнул, потёр глаза ребром ладони. Сон то и дело грузно наваливался на сгорбленные плечи, но он гнал его прочь. Слишком многое было на кону: жизни, благополучие академии, возможно, даже будущее всего сущего. Карты на столе расплывались, чернила же смазывались в сплошное пятно, гуляющее по пергаменту. Любой бы уже сдался, но не Ниалл. Хмурый, с абсолютно осунувшимся лицом, он скорее машинально, чем осознанно выводил буквы, строки и даже редкие наброски местности.       За окном же разливалась ночь: обнимала кроны, дивным полотном рассыпая звёзды по небосводу. Яркие, как светлячки, нашедшие ночлег в бескрайней выси. Где-то там, среди них, пряталась и резиденция Иштар. Хитрая, извилистая и не менее коварная громадина, чем и её непосредственная хозяйка. Даже с Эрешкигаль можно было идти на сделки, а с ней… С ней всё было куда сложнее.       В последние годы всё в его жизни было сложнее.       Пламя погасло. Ниалл отложил перо, размял пальцы, вынуждая стылый воздух ожить и поднять книжную пыль. Возможно, ему стоило принять тщетность попыток. Отпустить волнения, стиснувшие сердце, позволить судьбе самой выстроить их путь. Но, увы, та умела быть жестокой, и Ниалл не хотел до конца своих дней корить себя за любой непросчитанный шаг. Слишком часто он уже ошибался. Слишком многих потерял. А потерять её…       Он не мог позволить этому случиться.       Тишина нарушилась едва уловимым шорохом одеяла. Застонали половицы под босыми ногами, тень, изгибаясь, скользнула вдоль полок. Ниалл нахмурил брови, всматриваясь в дальний угол, да только не успел и слова вымолвить: чужие руки кольцом сомкнулись вокруг плеч. Стиснули, вжимая в спинку кресла.       — Разве ты не должна спать?       — Кто бы говорил. Обещал мне ещё два часа назад закончить, а на деле? Я скоро свечи гасить начну, уж на это моего огня хватит с лихвой.       — Я не усну, пока не буду уверен, что все продумал. А вот тебе стоит вернуться в постель, совсем скоро рассвет.       Никкаль не сдвинулась с места. Даже наоборот: навалилась всем телом, показательно положив подбородок на плечо. Мол, гони не гони, а я не уйду. Упрямая, своевольная, как зарево костра.       — Я вернусь только с тобой.       — Не заставляй меня жалеть, что разрешил тебе переночевать у себя. Впереди долгий путь, и ты должна набираться сил.       — Ты тоже. Что мы все будем делать, если в середине полёта ты из седла вывалишься?       Ниалл повернул голову, оставляя на растрёпанной макушке поцелуй. Краткий, но не менее ласковый, чем те, что они разделили на заре праздника.       — Я маг воздуха, Искорка. Как упаду, так и взлечу обратно.       — Нечестно, магия в аргументах запрещена. Против правил. Против. Против.       — Разве ты сама их только что не нарушила?       — Ворчун, — беззлобно фыркнула Никкаль, утыкаясь лбом в щёку, — так и хочется сделать что-то такое… Такое…       — Какое?       — Вот такое. Чтобы ты оставил все свои принципы, листочки и побыл со мной рядом хотя бы немного.       Ниалл улыбнулся, скользнув ладонью по дрожащим пальцам. Трепетно, чувственно, играючи почти. Вот тут заживала маленькая ранка от кинжала, а там, рядом с костяшками, притаилось едва заметное родимое пятно. Он был бы счастлив приласкать её, как немногим раньше: вкусить мягкие губы, зарыться в волосы, поймать своё имя на выдохе. Даже просто обнять, прижимая к груди и слушая размеренное дыхание.       Да только не мог. Не сейчас, когда угрюмая тень так и нависала над горизонтом, грозясь разразиться громом.       — Разве я не провёл с тобой почти весь вечер?       — Провёл, — Никкаль заёрзала, шмыгнула носом и прильнула ещё ближе, — но мне мало. Как будто мне дали тарелку с лепёшками, а разрешили слопать всего одну. Да, очень вкусную, но одну! А я лепёшки люблю, прямо очень и очень люблю.       Его спину толкнуло смехом, тихим и теплым.       — Может, мне принести тебе еды? Ты всегда говоришь о лепёшках, когда голодна.       — Ты пытаешься сменить тему.       — Вовсе нет. Просто волнуюсь о твоём состоянии.       — Моё состояние будет лахаму каким прекрасным, если ты отложишь эти карты и вернёшься со мной в постель. А если снимешь с себя этот костюм, то вообще… счастливее меня будет разве что Куа, слопавший целый подсумок сухарей.       — Поверь, я желаю этого не меньше, но тогда моя голова будет абсолютно негодна. Куда сильнее, чем того требует ситуация.       — Мы уже это проходили, — её пальцы поддели пуговицу на рубашке, играючи расстёгивая, — напомнить, чем закончилось?       Ниалл шумно сглотнул. Тепло её тела опаляло кожу даже через ткань: тонкую, прозрачную почти, словно сотканную из воздуха. Ветра, что он контролировал. Махни рукой, и она рассыпется на искры, обнажая её всю… Такую желанную, прекрасную. Самую любимую женщину, для которой было достаточно просто существовать, чтобы Ниалл терял голову. Хотя, пожалуй, он пропал еще тогда, когда мост соединил их души воедино.       А каждая её улыбка загоняла его ещё глубже. Ещё дальше, не оставляя путей для отступления. Как лабиринт, из которого был лишь один выход — к её губам, ладоням, что так идеально лежали в его, и взгляду, чарующему, как янтарь.       — Ты была слишком восхитительна, чтобы я мог забыть. Но тогда… тогда я мог позволить себе этот момент близости. Счастья. Сейчас же больше всего на свете я хочу сохранить его, и для этого я обязан все продумать… Всё просчитать. Если из-за меня с тобой что-то случится, Никки…       — Не случится.       — Случится, если я отнесусь к этому слишком пренебрежительно. Иштар, она куда опаснее, чем может показаться. Я должен быть уверен, что ничего не пойдет не так. Что ничего не сможет навре…       Слова утихли, стоило чужим губам поймать их. Горячие, напористые, они обожгли пуще огня, и Ниалл невольно задрожал: ветер заволновался, кресло же заскрипело, стоило Никкаль устроиться на его коленях. Уверенно, почти развязно. Так, словно меж их тел не было преград: одежды, кожи, даже воздуха. Одна ладонь в волосах, вторая — под воротом рубашки, у самого сердца, что билось в унисон с её собственным. Пело, жаждало, тянулось навстречу. Как и он сам, цепляясь за задранную ткань. За что угодно осязаемое, реальное, материальное.       Поцелуй стал откровеннее, интимнее. В горле окончательно пересохло, а кожа взбугрилась мурашками, колкими, как морозный иней. Ниалл бы попробовал воззвать к последним отголоскам разума, да только поздно было. Они улетучились, погаснув, как и пламя свечи. Сгорели, вспыхнули, осели серым пеплом. Слишком сладко, до безумия: запах корицы, мягкость изгибов, рыжие пряди на щеках. Она вся сводила его с ума. Его Искорка, его дом, его душа. Одна на весь мир.       Нет, даже не так. Одна на всю Вселенную.       Дёрнулась резинка, сползла с шеи роскошная лента, разлившись шёлком по плитке. Никкаль раздевала Ниалла неспешно, почти дразня. Ремни, пуговицы, заклёпки — пальцы игрались с ними не меньше, чем она с ним, вжимаясь бёдрами так крепко, что мир плыл, пылал и вспыхивал заревом. Таким же ярким, как и она вся. Никогда его не желали так явно, так по-настоящему искренне. Локоны на плечах сминались, губы горели, принимая её ласку. Ни выдоха, ни слова не вымолвить: Никкаль испивала его, смакуя, как дорогое вино.       Поцелуи вскоре сместились к шее, вынуждая Ниалла откинуться на спинку. Тело его напряглось, а ветер окончательно сорвался с цепи: хлестнул по раме, скинул свитки на пол, ощутив глоток свободы. Даже, кажется, задрал подол ночнушки, что теперь едва прикрывала ягодицы. Запоздало Ниаллу подумалось, что и это не было случайностью: Никкаль надела её после того, как он разрешил ей поспать у себя. Знала бы только, что он любил её в любом виде: обнаженной, растрёпанной, заспанной. Его сердцу детали были не важны. Приди она к нему в мешке, его взгляд бы не утратил ни толики восхищения.       Не существовало женщины или обстоятельств, что могли бы изменить его отношение.       Ладони Ниалла сползли к бёдрам, поднырнув под ткань. Стиснули, смяли кожу, что была тёплой, почти горячей. Податливой, как глина, из которой можно было слепить что угодно. Никкаль охотно выгнулась, увлекая его мысли всё дальше от проблем и всё ближе к ней. В пучину томных глаз, в вибрирующий шёпот и это желание. Необузданное, первобытное. Лишь многолетняя выдержка не позволяла ему просто смести всё, что стояло на столе, разложить её там и больше не думать ни о чем. Возможно, будь ему на сотню меньше, он бы так и сделал. Сорвал бы мешающую ткань, впился в ключицы, смял грудь.       Но то был бы не ректор Ниалл, а генерал — нетерпеливый, пылкий и самую малость самодовольный. Качества, что хороши на поле брани, но не более: он давно подавил их, закрыв так далеко, что от них остались отголоски. Обрывки. Как искры, они тут и там вспыхивали, да только Ниалл тушил их раньше, чем они могли обернуться пожаром и спалить все его труды. Никкаль заслуживала иного. Трепетности, ласки, участливости к её чувствам. Той, что она не знала, как и не знала безвозмездной любви: без тайных умыслов и щемящего одиночества.       Когда-нибудь он откроет ей эту забытую часть себя. Когда-нибудь, но не сейчас, когда её тело так доверчиво льнет к его, а душа ищет забытья и поддержки.       Одежды становилось всё меньше. Сначала с плеч был сброшен пиджак, следом — полураскрытая рубаха, обнажившая вереницу шрамов. Никкаль не видела, но знала расположение каждого: её губы мазали по ним с упоением, петляя, лаская, как нечто прекрасное. Особенное. Ему до сих пор казалось это наваждением: этот отголосок ошибок, жестокой войны и его собственных провалов не пугал её. Не отталкивал, не вызывал даже толику омерзения. Наоборот — она словно пыталась вытравить из рубцов всю боль, горькую, чёрную, как копоть.       Кресло вновь скрипнуло. Глоток прокатился по горлу, когда Ниалл опустил взгляд, всматриваясь в копну рыжих волос меж ног. За ними не было видно глаз, но он мог поклясться, что они пылали таким огнём, что могли бы спалить не только его, но и весь кабинет за краткий миг. Пальцы Никкаль поддели ремешок над коленом, чуть насмешливо потянули на себя. Она наслаждалась своей властью над ним. Ниалл же, в свою очередь, позволял ей делать что вздумается: без правил и ограничений. Пожалуй, возжелай она привязать его к кровати, этому стулу или чему угодно, он бы с удовольствием дал этому случиться.       Застёжка поддалась охотно. Никкаль сняла украшение, усмехнулась, а следом одним движением скрепила им густые локоны. Белоснежная кожа сверкнула в лунном свете, как чистый снег на сплошном полотне красок. Было в этом что-то настолько… соблазнительное, что Ниалл еле нашёл в себе силы усидеть смирно: лишь воздух загустел, навалившись на плечи.       Удерживать в узде старого себя становилось всё труднее. Невозможнее. Он должен был, да только сознание рисовало такие образы, что хотелось ногтями царапать дерево. Пошлые, непозволительно порочные. Она не поймёт, не примет… Испугается резкой перемены.       А сейчас последняя эмоция, которую он хотел бы вызвать, был страх. Трепет, да, вероятно, но точно не страх.       Щелчок пряжки в абсолютной тишине показался Ниаллу раскатом грома: металл зазвенел на одной ноте с венами под кожей. На шее, руках. Сильнее всего — чуть ниже живота, там, где уже не брюки царапали кожу, а её губы. Скользили, целовали, вырывая из Ниалла стоны на грани шипения. Низкие, гортанные. Никкаль направлять не было надобности: она знала все его слабости, орудуя ими не менее ловко, чем лезвием меча. Быстрые движения толкали вожделение накатывать сродни лавине. Более медленные же — дразнили, словно хотели, чтобы он сорвался.       Отдался близости без остатка.       Без сомнений.       Без условностей.       Чтобы знать — это мгновение существует лишь для них двоих.       Никкаль остановилась внезапно. Резко даже, вынуждая Ниалла зарычать: пальцы его вцепились в подлокотники, а бёдра рефлекторно толкнулись навстречу. Умоляя, а, может, и вовсе — требуя. Ладоней, языка, поцелуев — ему бы хватило чего угодно, даже мимолётного дыхания, чтобы унять эту пустоту. Такую ноющую, мучительную. Подталкивающую его идти на поводу у самых тёмных желаний, что бурлили на поверхности сознания, расходясь пульсацией в висках.       Ткань подола игриво царапнула ногу, когда Никкаль поднялась. После, продолжая смотреть в глаза, уселась на стол, смахнув с него лишнее. Ненужное сейчас. Ниалл сглотнул, заёрзал и, кажется, даже выругался себе под нос: она провоцировала его. Намеренно, открыто, полностью оголив бёдра и позволив ночнушке осесть на груди. На самом её крае, будто говоря — это лишь для вида.       Ветер вокруг взревел, осклабился, как хищник. Такой же опасный, как и тот, что царапал его изнутри. Ниалл стиснул зубы, попытался успокоиться, да только тщетно: Никкаль была слишком близко, заполоняя собой все пространство. Не смотреть на неё было сложно, не желать — невозможно. Немыслимо. Его взгляд скользнул от ключиц к лицу, застывшему в манящей улыбке. Ей нравилась его реакция. Безумно нравилась: он читал это в её румянце, чуть изогнутых бровях и тому, как все шире и шире она раздвигала колени.       Последние наброски с грохотом рассыпались по полу.       Вместе с ними, однако, улетучились и все тщательно выстроенные правила. Устои, принципы: по брусочку они раскололись, оставив после себя выжженную пустыню голода. Жажды вкусить её всю. Да, он пожалеет об этом после. Да, будет корить себя за то, что нарушил собственные запреты. Но то будет потом, поутру, позже. Не сейчас.       Кресло не просто упало — отлетело в книжный шкаф. Тот покачнулся, накренился, стряхнув с себя записи, но Ниалл этого не заметил. Всё его естество видело и слышало одну Никкаль, словно не существовало ни кабинета, ни академии, ни даже мира как такового. А если и существовали, то, пожалуй, впервые в жизни Ниаллу было всё равно. В эту ночь, когда любимая им женщина так близко, вопреки разуму хотелось быть обычным мужчиной: без груза ответственности на плечах и страха всё испортить. Хотя бы раз за прошедшие века.       Край стола впился в живот, стоило его губам поймать её, буквально вминая в себя. Былая осторожность улетучилась, уступив место вожделению: необъятному, бурному, как горная река. Если Никкаль и попыталась возразить, а, может, и вовсе удивиться — поздно, из её горла ссыпалось лишь тихое мычание. Иногда — стоны, но и они тонули, сгорали, становясь искрами. Одна ладонь Ниалла сдёрнула лишнюю ткань на талию, другая — оттянула хвост, пытаясь расстегнуть ремень. Рефлекторно Никкаль подалась назад, упёрлась локтями в поверхность: корни покалывало от лёгкой боли. Шорох, едва различимое бренчание металла, и вот уже рыжие пряди рассыпались по голым плечам.       Ниалл оторвался неохотно, вынуждая Никкаль протестующе дернуться, но лишь на пару секунд: поцелуи сместились на шею, ласка же — на грудь. Сначала нежно, аккуратно, так, как он делал всегда, чуть позже — развязно, на грани грубости. Нетерпения. Контраст укусов и поглаживаний, тепла губ и прохлады воздуха раззадоривали, бросая из одной крайности в другую. Это было чем-то иным, непривычным, а оттого — возбуждающим почти до безумия. Ниалл усмехнулся в выемку на ключице: теперь не он один изнывал, ходя на грани. Метался, хотел, безмолвно умолял о большем.       Вслушиваясь в сиплое дыхание, он почти позабыл о снятом ремне. Тот был совсем небольшим, едва достаточной длины, чтобы иметь больше, чем одно применение, но Ниаллу этого было достаточно. Более чем.       Приподнявшись, он повертел его в руках, раскрыл, а следом чуть осипшим басом произнёс:       — Ляг.       Наверное, тон его голоса был непривычным. Никкаль захлопала глазами, застыв на месте, как мраморная статуя: только пряди колыхались на ветру. Тогда Ниалл прочистил горло и чуть смягчился:       — Ляг, Искорка.       — Эм… Ну… Прямо тут?       Её внезапное смущение было чрезмерно милым.       — Да, прямо тут. И положи руки на живот.       Никкаль кивнула, сглотнула и подчинилась: ночнушка окончательно сползла на бёдра, а сердце забилось куда сильнее. Рванее. Даже ладони вспотели, и ей подумалось, что она впервые видела Ниалла таким. Нет, не так. Впервые он был таким в постели: инициативным и почти… властным. Она привыкла видеть этот образ лишь вне отношений, где на то была надобность в виду его статуса и роли, но с ней… С ней он всегда старался осторожничать. Отдавать, отвечать, принимать, а не брать. Вопросы и уточнения теперь сменились просьбами. Почти приказами, и Никкаль задрожала от одной лишь мысли, сколько нового еще в нем скрывалось.       Спрятанного, утаенного, как что-то плохое, но на самом деле — притягательного. Никкаль знала, что была любима и желанна, но ощущать это так… Это было удовольствие и благо совсем иного уровня. Высшего для женщины.       Раздался щелчок. Ремень на её запястьях покалывал кожу, чуть царапая вены, но сильного дискомфорта не доставлял: Никкаль пошевелила пальцами и покорно, следуя его вкрадчивому шепоту, завела руки за голову. Теперь они почти свисали с другого края, и Ниаллу пришлось притянуть её за бёдра, чтобы подправить ситуацию.       Она только могла гадать, что последует за этим: быть может, он закроет ей рот рукавом рубахи и возьмет прямо так: связанную, лежащую на его письменном столе без возможности что-либо сделать. Может — станет специально тянуть время, дразня, лаская, пока её мольбы не сорвутся на крик. Какой Ниалл предстанет перед ней сейчас? А после?       От нетерпения кружилась голова, и Никкаль шумно сглотнула, облизнув губы.       — Я готова.       — Вот и умница.       Похвала волной прокатилась по телу: от головы до пят, осев тугим узлом внутри.       Стол скрипнул, прогибаясь под его весом. Белокурые волосы коснулись рёбер, щекотнули живот. Невесомо и бегло, будто по Никкаль рисовали мягким ворсом кисти. Его лицо было совсем близко: дыхание горячило кожу, покалывало, толкая невольные мурашки. Никкаль отдала бы все, чтобы увидеть, как именно на неё сейчас смотрел Ниалл. Стали ли его глаза глубже, темнее, как терпкая хвоя? Или в них расплылся совсем иной цвет? Какое у него было выражение?       Где была грань между привычным Ниаллом, спокойным, как гладь озера, и этим Ниаллом, что походил на вольный ураган?       Мысли, лихорадочные и путанные, оборвались в одночасье: его ладонь скользнула меж ног, и Никкаль почудилось, что её тронуло зарево. Мышцы напряглись, тело же невольно выгнулось, замерев, как натянутая струна: задень чуть сильнее, и та порвется от нетерпения. Даже время остановилось, издевательски превращая секунды в вечность. Беспристрастную и тягучую.       Внизу всё горело, плавилось, жаждало. Просило дать большего, но Ниалл нарочито не спешил: приникал губами к груди, оттягивал, покусывал, пальцами танцуя рядом с клитором, но не касаясь его. Это было похоже на мучительную пытку, края и конца которой не было видно. Никкаль оставалось лишь метаться под ним, почти хныкая: на лбу проступила испарина, а ощущения обострились до предела, став заточенным кинжалом.       Хотелось поймать хоть что-то: миг, импульс, даже самый краткий и слабый, но всё тщетно. Он ускользал от неё сродни светлячку, оставляя после себя пульсирующую пустоту. Бездну, что грозилась проглотить всё естество. Отключить сознание, отринуть гордость и просто умолять, срываясь на жалостливые всхлипы. Пожалуй, это наказание не шло ни в какое сравнение с теми, что были до: так, безобидные пустяки.       И ведь где-то в глубине души, вопреки надрывным протестам тела, Никкаль это нравилось. Не только потому, что она знала, что следом за кнутом последует пряник, но и оттого, что ей редко доводилось быть ведомой: той, что тянется, льнёт, впитывает ласку. Возможно, именно так ощущал себя Ниалл, когда она дразнила его: полная беспомощность перед бурлящим желанием и сердце, готовое проломить рёбра.       Казалось, что в этой агонии пролетели целые часы: на груди, животе и шее пестрели отметки, красные и непоследовательные, внизу же было так мокро, что Никкаль могла не просто ощущать — слышать, как двигаются его пальцы. Громко, гулко, до неприличия. Если бы она только могла сдвинуть ноги… Если бы выкроила нужный момент…       Когда же Никкаль подумалось, что от накопившегося напряжения она взорвётся, рассыпавшись на пламенные блики, Ниалл ввёл их внутрь. Резко, глубоко, попутно накрывая её губы и почти впечатывая в стол. Крик на грани стона, протяжного, сладостного, увяз в сплетении языков, и Никкаль выгнулась, толкаясь бёдрами навстречу. Ремни впились в запястья, но ей было всё равно: так же сильно, как и на то, что их могли услышать. Пусть. Она имела право на удовольствие, на него всего…       Все и так видели, что между ними творилось: слухи поползли ещё тогда, когда Ниалл пошёл за ней в Иркаллу, а когда пригласил на танец — укрепились окончательно. Подумаешь, узнали бы, что Никкаль не только на его нервах ездить умела (хотя, пожалуй, первое всё же удавалось ей чуточку лучше). Что в этом было такого? Они ведь не в коридорах обжимались, не бросались друг на друга среди толпы народа. Хотелось иногда, но Никкаль смиренно принимала, что Ниалл был мужчиной исключительно консервативным и мог позволить себе непотребства разве что за закрытой дверью.       Хотя, нет. Сейчас, чувствуя, как почти грубо его пальцы входили в неё, у Никкаль едва ли поворачивался язык назвать Ниалла консервативным. Если бы не вереница поцелуев, пожалуй, она бы давно сорвала горло. Это всё было слишком. Слишком ново, много, хорошо. Куда больше, чем она могла представить: голова кружилась от запахов, ощущений и дыхания, что смешалось в одно. Стол под ними скрипел, покачиваясь из стороны в сторону. Заходилась и сама Никкаль, не думая о том, что мебель могла в любой миг разломиться, а дверь в кабинет того хуже —распахнуться настежь.       Всё было неважным, блеклым, как дождливая хмарь. Значение имел лишь Ниалл, от взгляда которого мир плыл и подрагивал, и пламя толчками разливающиеся внутри. Все сильнее, ярче. Оно нарастало наравне со звуками — рука Ниалла двигалась быстро, отточено. Она даже упустила момент, когда один палец сменился двумя, а два — тремя.       Порой Ниалл что-то шептал, воркуя, но Никкаль не слышала. Она была так близко, почти на пике: мышцы ныли, пресс дрожал, пот скатывался градом по лицу. Каждая клетка изнывала, не в силах терпеть, и Никкаль почудилось, что она вот-вот потеряет сознание. Ей нужно было всего пару секунд, чуточку, один шаг…       Пустота обожгла внезапно, вынуждая Никкаль забрыкаться. Отчаянно, истерично, цепляясь за ускользающий оргазм всем естеством. Из горла чуть было не вырвались ругательства, да не успели только: губы Ниалла сменились куском ткани, ноги же раздвинулись шире, принимая уже не просто пальцы, а его всего. До самого конца.       Ниалл не стал давать времени, чтобы привыкнуть: этой ночью знакомая рутина ломалась вдребезги. На сотню осколков, в каждом из которого скрывалась забытая часть его характера. Он не был грубым или неучастливым, скорее… Необузданным. Будто бы спали оковы, что держали его в жесткой хватке.       Он входил, нет, вбивался в Никкаль размашистыми толчками, откинув голову назад. Локоны липли к плечам, расходясь золотыми волнами, вены бугрились на точеных бицепсах — мощный и прекрасный, он походил на высеченную из мрамора скульптуру. Жаль только у Никкаль не было времени вдоволь насладиться этим: внизу тянуло, сметало и накатывало. Ухватиться не за что — стянутые запястье ныли, пальцы же вынужденно стискивали воздух, пряный от жара. Может, тот исходил от кожи, а, может, она воззвала к огню, что отбрасывал блики на стенах.       Платок во рту отдавал его парфюмом, пряным и сладким, и совсем немного — чернилами. Сколько раз она вдыхала его, когда обнимала Ниалла? А когда он заботливо укрывал её плащом? Никкаль могла бы узнать его из дюжины иных запахов. Нет, сотни. Где бы он ни был, она бы отыскала его: в другом мире, реальности, вселенной. Потому что любила. Потому что так пах её дом.       Ногти на талии, тепло его тела, рассветное солнце, заливающее пространство бронзой — Никкаль терялась в ощущениях, чувствах, восприятиях. Что из всего было реальностью, а что — мороком? Мог ли Ниалл и правда так жадно, до безумия и трещин в древесине, впечатывать собственные бёдра в её? Качаться, заполнять, смазывая стоны в надрывной хрип?       Как давно он желал её так?       А она?       Вопросы утонули в последнем рывке. Рассыпались, разбились, сметая лавиной столько сильной и необъятной, что Никкаль не нашла в себе сил даже пискнуть — лишь обмякнуть, чувствуя, как вся дрожит. В горле стало сухо, перед глазами же заплясали пятна — от его волос, огня, сжирающего ремень на запястьях, и белой краски на кирпиче. Голос сливался в белый шум, пульсировал, и Никкаль еле различала слова — кажется, Ниалл что-то кричал про магию…       И правда, аромат фиалок почему-то больше стал походить на копоть, и рукам стало как-то слишком жарко…       Никкаль сморгнула морок, опустила взгляд — по её коже расходились такие привычные языки пламени. Один на волосах, другой — на том самом платке. В панике она завертелась, пытаясь отозвать их, но упрямая стихия не слушалась, лишь сильнее расходясь от эмоций своей хозяйки. Мозг, абсолютно не способный к хоть каким-либо складным мыслям, тоже не подкинул идеи лучше, чем начать дуть на источник возгорания, не понимая, однако, почему это всё не работает.       Спас положение Ниалл, который не без охоты плеснул водой из ближайшего ковша — прохладная и освежающая, она не только стушевала возможный пожар, но и вернула к Никкаль дар речи.       — Я… это… Оно само, понимаешь? Чуть это, как бы… забылась.       Про речь, наверное, говорить было рано.       — Всё в порядке, такое бывает, — Ниалл поднял рубашку с пола, вытер стекающую по плечам влагу ласковыми движениями, — это мне стоит извиняться за то, что… Перегнул палку. Мне было так хорошо, что я позволил себе обращаться с тобой почти непозволительно грубо. Нигде не болит?       Никкаль качнула головой, почти откидываясь на его плечо.       — Болит, но не в плохом смысле. Я не думала, что это будет так… Так…       — Внезапно? Неожиданно?       — Да, но еще и дико приятно. Лахаму и все лахму, Ниалл, я до сих пор вся дрожу, а внутри меня будто ураган прошелся.       — Ты не злишься на меня?       — За что?       — Ну, — его ладонь слегка виновато очертила грудь, которая вся, от и до была в укусах, засосах и, кажется, даже царапинах, — за это, например. И за всё… всё, что я делал дальше.       Смех Никкаль был похож на треск поленьев: она потянулась к его губам, поймала возражения на полпути, смакуя, как он почти ощутимо расслабился под её лаской.       — Если бы нам и правда не надо было вставать, я бы не отказалась от второго раза. Может, и третьего, но тогда, наверное, я бы не то, что лететь — ходить не смогла. Кто же знал, что у тебя есть такая сторона.        — Я бы предпочёл спрятать её обратно, но если ты и правда… Правда насладилась ею…       — Правда. Это часть тебя, а я тебя люблю всякого: старого, нового, нежного и такого тоже. Просто надо чуть привыкнуть, мышцы, пожалуй, поутру будут ныть так, что я всю дорогу буду тебя донимать.       Ниалл выдохнул смиренно, уткнувшись лбом в её и прижав чуть ближе: сердце его пело, а в голове словно стало абсолютно пусто.       — В следующий раз я постараюсь не переключаться так резко. Обещаю.       — А я обещаю, что постараюсь не поджечь нас прямо в процессе.       За окном разливался рассвет, грозя вновь унести в вереницу событий, но им не было страшно. Пока они были рядом, пока держали друг друга так крепко, пожалуй, не было в мире силы, способной их сломить. А если и была, то они бы отдали друг за друга всё.       — Я люблю тебя, Искорка.       — И я тебя люблю.       Вопреки и навеки.