Тяжесть мира покоится на его плечах

Чонин сверяется с фотографией расписания на телефоне, пока жует курицу в кисло-сладком соусе. Сейчас – обеденный перерыв и в школьной столовой не протолкнуться, средние и старшие классы собрались в одном помещении, заполняя его оживлёнными голосами наперебой. Тем для обсуждения всегда хватает, а учитывая, что сейчас период пробных экзаменов… Дети вообще с ума сходят. У них и так жизнь непроста, а экзамены вместе с настойчивыми преподавателями лишь прибавляют давления и нервозности к нестабильному психическому состоянию. Им бы расслабиться и в комп поиграть, а тут нужно решать кем ты хочешь быть в жизни. Вопросы самоопределения и успеваемости борются за внимание Феликса, что сидит рядом с Чонином и ковыряет остывший рис палочками. Тяжело думать, тяжело сосредоточиться, когда в твоей голове лишь каша из сомнений и неопределённости. Хотя нет. Не только это. Сквозь толщу актуальных подростковых проблем упорно пробиваются мысли о загадочном новом бариста в их любимой с Чонином кофейне. Конечно, Феликс помнил его тонкие запястья и пальцы. Слегка поджимающиеся пухлые губы и милую маленькую родинку у него под глазом. И ещё он помнил чувство сбивающего с ног волнения, а затем безграничного вдохновения в тот самый день. Его не отпускало до самой ночи. Сданный пробный по корейскому, их любимая “Sunny Side”, бейдж с именем «Хван Хёнджин» - всё это сливалось в одну беспорядочную неритмичную, но бодрящую дух песню у него в голове. Песня эта играла и на следующее утро, постепенно стихала к вечеру, а на третий день от неё осталась лишь пара нот. Её безжалостно сменила рваная резкая мелодия – как будто кто-то бил смычком по скрипке. Нужно было спуститься с облаков на твёрдую землю и готовиться к следующему пробному. — Ты доедать будешь? Нам на физру пора. Феликс чуть вздрагивает и переводит взгляд на Чонина и на его давно пустую тарелку. В то время как на тарелке Феликса – размазанный рис и остатки овощей. — Нет, что-то не хочу. — Чего лицо скукурузил? Ты не заболел? Было бы неплохо… — Неа. — Хочешь, после уроков пойдём в “Sunny Side”? Может, Хёнджина опять увидишь! — Чонин растягивает губы в хитрой улыбке и играет бровями. — А потом ко мне, как и договаривались. Такой план на сегодняшний день вполне походит на план спасения, и Феликс наконец слабо улыбается и кивает. Действительно. Почему бы не пойти в “Sunny Side”, увидеть там Хёнджина и снова забыть, как дышать? Однако, за дыхание Феликса беспокоиться не нужно. Когда дверь уже родной для них кофейни приветливо открывается, и луч солнца вместе с друзьями заглядывает внутрь – ничего волнительного не происходит. Маффины и пластиковые стаканчики с фруктами привычно стоят за стеклянной витриной; вытянутые бутылки с сиропами теснятся на верхней полке, приковывая взгляд своими красивыми этикетками; люди сидят за небольшими столиками и неспеша попивают кофе, глядя в книгу или обмениваясь друг с другом приятными словами. В этом месте как-то по-другому нельзя. Феликс с Чонином выбрали его неспроста. Всё на своих местах, всё как раньше. А за стойкой бариста – парень, который работает тут раз-два в неделю. Очевидно, просто выходит на замену, когда необходимо. И на бейдже у него совсем не то имя, которое хотел бы увидеть Феликс. — Ну, может по кофе? — неуверенно тянет Чонин. Феликс не хочет, на самом деле. Но не говорить же, что он пришёл сюда исключительно ради Хёнджина. Это высший уровень нелепости. — Да, давай. — Эй, сильно расстраиваешься? — Что? Нееет. Да кого он обманывает, у него на лице всё написано. Понять, что Феликсу жутко грустно или абсолютно радостно – проще, чем сложить два и два. Даже если вы и математика говорите на совершенно разных языках. Чонин, может, особой внимательностью и не отличается, но сразу замечает изменения в друге. Если Феликсу что-то (или кто-то) начинает нравиться, то он ныряет в это с головой, не боясь расшибиться о дно. К слову, в этот раз бояться бы надо. Чтобы поскорее отвлечь Феликса, Чонин допивает кофе с завидной скоростью и тащит задумчивого друга к себе домой. Если уж приставка и игры, которых у него в арсенале куча, не помогут… То дело и правда пропащее.

***

В пол шестого дома у Джисона тихо. Иногда слышатся голоса Чонина и Феликса, которые играют в приставку на втором этаже. И, судя по частым возмущениям Феликса – он проигрывает. В гостиной наконец-то убрано – Джисон старался как мог, хотя в гробу он видал эту уборку, сегодня, вообще-то, очередь Чонина, что сидит сейчас и спокойно (ну или не очень) убивает Феликса в игре. К шести должен прийти Хёнджин, уж очень не хотелось показаться перед одногруппником в плохом свете. Джисон беспокойно расхаживал по комнате, переставляя вещи с места на место и поправляя плед (тот уже и так лежал идеально). Каждый раз, когда мысли Джисона возвращались к проекту – в них пролезал коварный червячок, который своим противным голосом напоминал, что он должен провалиться. Как объяснить этому поганому червяку, что, когда ты привык стараться – не стараться уже не получается? Как объяснить глухому к его боли Сынмину, что английский – это одна из немногих радостей в жизни Джисона? По-хорошему. Послать бы его в… Звук входящего сообщения отвлекает на себя внимание Хана. «Задерживаюсь. Приду где-то к половине седьмого». Джисон шумно выдыхает. Если Минхо придёт позже, то встречи с Хёнджином один на один не избежать. Ладно. Он вообще-то на своей территории и не должен так нервничать. Нужно включить ноутбук и зайти на сайты с необходимой информацией для проекта… Хёнджин оказывается на удивление пунктуален, и в 18:01 уже стоит в гостиной Джисона, неловко озираясь по сторонам. — У тебя уютно. Не совсем понятно, сказано это из вежливости или искренне – Хан чешет затылок и выдавливает из себя «Спасибо». А затем совершенно неожиданно для себя роняет: — Что после универа делал? Пары у них сегодня закончились раньше, последнюю отменили, потому до шести оставалось прилично времени. Хёнджин переводит взгляд на Джисона в неком недоумении. Градус неловкости близится к критической отметке. — Забрал справку для работы. Потом дома был с отцом. Удивительно. За все годы их совместного обучения Джисон ни разу не слышал ничего о жизни Хёнджина вне универа. Любопытство взяло верх, и он продолжил: — О, ты работаешь? А где? Хёнджин уводит глаза в сторону в сомнении – говорить ли. К чему эти лишние откровения, о которых одногруппник забудет завтра же? Однако, память Джисона недооценивать не стоит. Как и его самого. — В кофейне. — Ммм… Пожалуй, на этом парад условностей и притворного интереса можно заканчивать. — На втором этаже мой брат с другом в приставку рубятся, они обещали громко не орать. Но, если что, не обращай внимания. Хёнджин кивает и стаскивает с себя толстовку, оставаясь в свободной белой футболке – дома у Джисона слишком тепло. Взгляд Хана скользит по его рукам с проступающими венами и широким ладоням с длинными пальцами, которые Хёнджин сложил в замок, забравшись на диван. — И так, — Джисон прочистил горло, — тема у нас: “Holidays and celebrations in the UK”. Я тут нарыл несколько сайтов, откуда можно взять инфу. Вот, смотри, — он разворачивает ноутбук в сторону Хёнджина. Тот бежит глазами по тексту и затем кивает. — Праздников у них там дохрена, мы либо говорим про все, но по чуть-чуть, либо берем некоторые и говорим побольше. — Давай выберем самые интересные и расскажем про них. Джисон кивает и продолжает: — Я считаю, нам точно нужно взять Рождество, Хэллоуин, Праздник урожая и… День Святого Валентина! Хёнджин хмурит брови. — Думаешь, последний брать стоит? — Конечно, он классный! — Давай добавим ещё День Рождения Королевы и День Памяти. Джисон невидящим взглядом смотрит на одногруппника, обдумывая что-то, а затем выдаёт: — Да, согласен. Их нужно взять. Хорошо мыслишь! Хёнджин смущается, поджимая губы, а Джисон, уставившись в экран, крутит колёсико мышки. Сосредоточенный, увлечённый, вдохновлённый. Он по привычке входит во вкус. Когда праздники и объём информации на каждого из них определены, встаёт своевременный вопрос: — Блин, а с плакатом что? — Хан слегка тушуется. — У меня есть ватман и ручки с карандашами, но я не ебу, что на нём делать. Из меня художник, как из говна… — Давай я займусь плакатом. — Хёнджин вовремя приходит на помощь. — Думаю, я знаю, как его можно оформить. — Ты сейчас спас наш проект, ты понимаешь? Хван смущённо улыбается впервые за вечер: — Ну, ещё не спас. Тащи ватман с карандашами. Пока Джисон копирует в документ и упрощает кусочки текста, Хёнджин делает первые наброски. Его пальцы принимают тонкий длинный карандаш и уже не хотят отпускать – соскучились по нему. Сам Хёнджин соскучился по тому, как выводить графитовые линии, подтирать их кое-где ластиком. Он почти не помнил до сего момента, каково это – уходить из отягощающей реальности и растворяться в расплывающихся по бумаге пятнах акварели. Целый мир может подождать, когда ты сосредотачиваешь всё внимание на линии, что ровно выводишь, затаив дыхание. Кажется, Хёнджин начал вспоминать. От зачитывания вслух текста Джисона отвлекает звонок телефона. — Да? — Пизда. Ты открывать мне будешь или как? — Упс, прости, заработался. Сейчас. Джисон быстро разминает затёкшие колени. — Ко мне тут друг пришёл. Ты же не против? Хёнджин качает головой, не отрываясь от рисования. В ход уже пошли цветные карандаши. Входная дверь открывается через минуту, впуская в дом прохладный вечерний воздух и Минхо с растрёпанными волосами. — Я ему пишу, пишу, а он не отвечает! — Парень снимает бежевое пальто с лёгким кашемировым шарфом и вешает на крючок в гардеробной. — Всё, всё, не ворчи. Вдвоём они заходят в гостиную, и Минхо видит того самого Хёнджина, с которым Джисон не хотел оставаться наедине. Ага, так не хотел, что совершенно забыл про приход друга. Хёнджин поднимает наконец голову от плаката и задерживает взгляд на друге Джисона – чёрная водолазка с подвёрнутым воротником, графитовые свободные джинсы, тёмно-каштановые пряди, взъерошенные ветром, и глаза… тоже какие-то тёмные. Как маленькие угольки. Хван резко моргает, когда Минхо отворачивает голову от Джисона и встречается с ним взглядом. — Привет?... — голос Хёнджина привычно тихий, но у Минхо со слухом всё в порядке. — Привет. Я Минхо. — Хёнджин. Один смотрит неуверенно и с сомнением, другой – прямо и с каким-то ледяным спокойствием, создавая тем самым вокруг себя ауру неприкасаемости. Да. Именно так. Минхо неприкасаем. Джисон переминается с ноги на ногу. — Ребят, может, колы хотите? Никто не против, и Минхо с Джисоном направляются на кухню за колой и стаканами. Хёнджин улавливает их голоса из соседней комнаты и напрягает слух. — А ты чего так долго? — Отец задержал. — О, он вернулся из поездки? — Да, но ненадолго. Послезавтра опять возвращается к мачехе. — А о чём вы говорили? — Давай потом. Перед рисующим Хёнджином на прикроватный столик опускается большой стакан, до краёв наполненный чёрным шипящим напитком. Взгляд цепляется за аккуратную небольшую кисть с тонкими серебряными кольцами на среднем пальце и мизинце. Минхо обходит стол и опускается на кресло рядом с диваном. Джисон шепчет себе под нос рождественские традиции британцев, слегка покачивая головой в такт, Минхо какое-то время глядит на него, а затем переводит взгляд на плакат и Хёнджина, усердно трудящегося над ним. На одном из углов ватмана красуется жуткого вида тыква со светящимися глазами и широкой устрашающей улыбкой; над ней большими черно-оранжевыми буквами надпись “Halloween”. Минхо слегка приподнимается над столом, чтобы лучше разглядеть рисунок и выдает: — Красиво. Хёнджин не сразу понимает, что комплимент сделан его тыкве, оранжевый карандаш замирает над бумагой. — Спасибо. Джисон отвлекается от активного шептания и расширенными глазами рассматривает «Джек-фонарь». — И правда. Очень круто! Хёнджин не знает куда деться от посыпавшихся комплиментов, которые он явно не привык получать. Особенно к своим рисункам. Под размеренное тикание часов парни продолжают заниматься работой. Минхо какое-то время что-то просматривает в телефоне, но, заскучав, откладывает его в сторону, забирается на диван и садится между Джисоном и Хёнджином ближе к последнему. Взгляд тёмных глаз устремляется в плакат, уже наполовину законченный. Хёнджин чувствует близкое чужое присутствие и отмечает про себя, что у Джисона дома как-то уж слишком тепло. Скорее жарко. — Я не буду мешать? — Аккуратный тактичный вопрос. Хван не знает, хотел бы он, чтоб Минхо оставался на том кресле или сидел рядом с ним. Но его простая вежливость располагает. — Нет, не будешь. В нос проникает ненавязчивый аромат духов – что-то сладковатое, но не приторное, свежее вперемешку с морской солью. Хенджину почему-то кажется, что духи Минхо неприлично дорогие, как и кольца у него на пальцах. И средней толщины серебряная цепочка, что овалом огибает его шею. Сосредоточиться на рисунке становится труднее. Однако, Минхо сидит абсолютно тихо, дышит беззвучно и, в целом, ощущается каким-то невесомым, трудно уловимым. Он вроде бы здесь, а вроде и нет. — Черт, я сдаюсь. — Джисон раздасованно запускает пальцы в волосы. — Получается слишком много, мы не уложимся, а как сокращать – я не знаю. Минхо отвлекается от наблюдения за бегающим по бумаге карандашом и подсаживается ближе к Джисону. — Дай взглянуть. Ну и на кой тебе вот эта хреновина? — Он указывает на большущий параграф про предысторию Праздника Урожая. — В смысле? Это нужно! — Если хочешь, чтоб все со скуки померли, то да, нужно. Хреначь половину текста. Джисон глядит на свой часовой продукт и, вздохнув, начинает выделять английские предложения, чтобы удалить. — А зачем вы вообще День Святого Валентина взяли? Хёнджин едва слышно усмехается. — Ой, еще один. Какие вы скучные. — Джисон недовольно цокает, явно собираясь стоять на своём. Хван отвлекается от раскрашивания алого сердца, пронзённого стрелой, и протирает глаза: — В любом случае, убирать не будем. Я почти закончил с ним на плакате. Маленькая стрелка на часах переваливает за цифру «восемь», когда проект практически готов. Минхо предлагает заказать еды, все изрядно проголодались. Обводя контур букв цветными блестящими ручками, Хёнджин ощущает…  ему самому трудно это понять, но да. Он ощущает спокойствие. От того, как изредка переговариваются Джисон с Минхо, размеренного тикания часов и занятия любимым делом, которое взывало к нему почти каждый день, но он снова и снова предавал его. Думал, что уже разучился рисовать, но нет, это как кататься на велосипеде. Совесть ослабила тиски и почти не грызла его за пропущенную намеренно смену. За то, что дома один сидит его отец, читает газету или уже готовится ко сну. Прибывшая через пол часа пицца и вовсе скрашивает вечер. Когда он вообще ел её в последний раз?... — Фууух. — Жуя свою любимую пепперони, Джисон отодвигает от себя ноутбук. — Мы сделали это! Хёнджин, я поделил праздники поровну и прислал тебе часть текста. — Надеюсь, не я буду рассказывать про День Святого Валентина… Минхо прыскает, улыбаясь в стакан с колой. — Я расскажу, не переживай, — закатывает глаза Джисон, — что там с плакатом? Хёнджин выпрямляет затёкшую спину, и двум парам глаз предстает то, что и на стену не стыдно повесить. В центре плаката – пушистая ель с игрушками и яркой звездой на верхушке. И, конечно, маленькие аккуратные подарки под ней. Вокруг «Рождества» расположились все остальные праздники: та самая жуткая тыква, плетеная корзинка с овощами под надписью “Harvest Day”, золотая корона с большими сияющими рубинами – такая впору только Королеве Елизавете. Красный мак, как главный символ Дня Памяти, распложен на другом краю от большого сердца – чтобы смотрелось гармоничнее. — Офигеть… — только и выдаёт Джисон. — Ты очень красиво рисуешь. — Минхо кидает в Хёнджина серьёзный заинтересованный взгляд, на что тот сразу же отводит глаза в сторону. — Я… люблю рисовать. Действительно ведь любит. Однако, любовь эта всегда на расстоянии от него. Такую поддерживать очень сложно.

***

— Чонин, ты заебал! Сколько можно меня валить? — Я что виноват, что у тебя с реакцией проблемы? Феликс демонстративно откидывает от себя уже горячую приставку, давая понять, что больше играть не намерен. Чонин наблюдает за этим с ехидной улыбкой, но вскоре сжаливается над другом: — Ладно, пойдем вниз, перекусим чего. Они держат курс на кухню, но услышав голоса из гостиной, заворачивают туда. Голод, до этого подававший Феликсу активные сигналы, резко исчезает. Его сменяет другое чувство, что беспощадно скручивает внутренности в тугой узел. — У вас там мозг не запрел? — Возмущается Джисон. — Сколько можно играть? — Если ты выигрываешь – можно хоть до бесконечности! — Радости Чонина нет предела. — О, Минхо-хён тоже тут, привет! Голоса проплывают мимо Феликса, словно он нацепил на себя скафандр. Сейчас ярче всего чувствуется бешеная пульсация в голове. Он здесь. Чонин шутливо толкает друга в бок, возвращая того к реальности. Хёнджин же смотрит ровно, переводя взгляд с одного незнакомца на другого. Когда к тебе в день приходит несколько десятков посетителей, тем более, если ты устроился на новое место, выловить из этой толпы кого-то одного и запомнить – почти невозможно. Даже если этот кто-то смотрел на тебя так, как смотрит сейчас худощавый парнишка с пушистым облаком на голове. Хёнджин особо и не старался запомнить. Что там говорилось раньше про трудности с дыханием? Так вот, Феликсу срочно нужно вылезти из скафандра. Чонин бесцеремонно стаскивает кусочек пиццы с тарелки брата, на что получает уйму возмущений, но по привычке их игнорирует. — Эй, раз уж тут нас целая толпа, может в мафию сыграем? А то больно у вас кислые лица. Все присутствующие в гостиной обращают удивлённые глаза на довольно жующего пиццу Чонина. — А что? Время детское, вы уже, судя по всему, закончили свой проект. Брата поддерживает Джисон, обращаясь к Минхо: — Мы же недавно хотели поиграть! Можем сейчас. — Я не говорил, что хочу! — Усмехается Минхо. — Ну давааай! Ну, хён! — Ай, ладно, только убери от меня своё лицо! — Хёнджин, а ты? Хочешь? Он, может, и хочет, но время неприятно напоминало ему о том, что пора бы домой. Опять не выспится же. Хван глядит на Джисона, в глазах которого явно читается просьба, и... соглашается. Одна ночь недосыпа ничего не изменит. Социальный лимит практически превышен, но Хёнджина подстегивает чувство интриги от предстоящей игры. Он хочет ещё немного прочувствовать жизнь. Ещё чуть-чуть. Чонин довольно потирает руки: — Отлично! Тогда давайте начинать!