Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Азирафаэль) Белый — коварный цвет, он только кажется самым простым и нейтральным. Притворяется отсутствием вообще какого-либо цвета. Спокойным. Чистым. Безопасным. На самом деле это не так. Белого цвета, если честно, в природе вообще нет. Бумага, например, никогда не бывает идеально белой. И даже не потому, что она желтеет от времени, приобретая благородный оттенок слоновой кости. И не потому что ее, изначально белую, так легко испачкать чернилами или красками, буквами или рисунками. Просто бумага, особенно бумага книжных страниц, она живая и с радостью впитывает оттенки всего, что ее окружает. Да и чистый и совершенно безупречный белый в сочетании с любым другим цветом — не такой уж приятный для глаза контраст, художники это исстари понимали, предпочитая крафт и сепию. — Он демон. — Улыбка Гавриила полна снисходительности, он смотрит с сочувствием и никогда не ленится повторить прописные истины второй или третий раз, как и подобает хорошему правильному ангелу, привыкшему иметь дело с идиотами. — Он демон, Азирафаэль. А демону положено быть в Аду. Так устроен мир. И, если говорить начистоту, это абсолютно правильное мироустройство. Демон должен сидеть в Аду. Там ему самое и место! Азирафаэль смотрит в окно и думает о белом цвете. Белый цвет — цвет безнадежности. Цвет абсолюта. Цвет отсутствия. Абсолютного отсутствия чего угодно и всего подряд — других цветов, любви, тепла, жизни… всего. Цвет промороженных до хруста горных вершин, цвет стерильных больничных палат и сверкающих операционных. Современные художники обрабатывают бумагу чаем, только чтобы избавиться от него. И кофе, да, как же он мог забыть про кофе. Кофе придает более насыщенный и теплый оттенок, без желтизны, многие ее не любят. Но даже и без такой обработки бумага никогда не бывает идеально белой. Идеально белым бывает только Рай. — Как ты думаешь, почему вас отозвали на самом деле? Тебя сюда, его Вниз… Что, неужели так и не догадался? Стандарты, Азирафаэль! Соответствие общепринятым и непостижимым божественным нормам. Или же несоответствие им же. Вы с твоим… хм… дружком... настолько отуземились, что ты даже забыл, кто он по сути своей. А он демон, и забывать об этом не стоит. Быть демоном — для него норма. Точно такая же, как для тебя — быть ангелом. На Земле, где все по-другому, об этом легко забыть. Легко притвориться, что это не так, и даже считать себя человеком. Легко забыть о разнице между Адом и Раем. Легко забыть о том, кто вы оба по сути своей. Но это неправильно, ты ведь меня понимаешь, Азирафаэль? Божественные правила для того и существуют, чтобы было легко и приятно им следовать. И для того и существуют друзья, чтобы об этом напомнить, правда? И это приятно, поскольку тоже является проявлением любви. Настоящей ангельской любви, настоящей и единственно верной любви, небесной, и я надеюсь, Азирафаэль, что ты хорошенько об этом подумаешь. Азирафаэль смотрит в окно и думает о правилах и друзьях. Кроули говорил, что правила существуют лишь для того, чтобы было приятно их нарушать. О друзьях Кроули вообще предпочитал не говорить, давясь невнятными демоническими звуками и возмущенно сверкая змеиными глазами при малейшей попытке заподозрить его, правильного демона, который вовсе не найс (ни в коем случае не найс! так и запишите, если не хотите быть прижатыми к стенке в прямом значении этого слова! снова…), в проявлениях чего-то настолько смехотворного, как дружба. Кроули так говорил, да. И никогда не говорил о любви. — У ангелов высокие стандарты, Азирафаэль, Непостижимо высокие, но в этом и суть ангелов. Нам нельзя опускаться, а то и до Падения недалеко. Надо блюсти. И соответствовать. Здесь, в правильном окружении, следуя правилам и живя по ним, ты быстро вернешься к норме. Возвращаться к норме легко и приятно, намного легче, чем от нее отступать, поверь. Я сам через это проходил раз десять, я знаю. Но это наша норма, и от нее никуда не деться. Тебя оставили в покое, сочтя изменения неопасными. А твоего бывшего дружка быстро вернут в норму — его норму — при помощи горностаев, в Аду это умеют. ...Но при этом Кроули приносил бельгийский шоколад. И розы. Белые. «Ангел! Всего лишь белые! Не к-нгк-красные, нет, тебе показалось! Какой еще язык цветов? О чем ты?! Я тебя не понимаю!» И сдувал пятно краски с почти нового любимого пиджака — не потому, что ангелу было так уж сложно сделать это самому или так уж на самом деле необходимо, а лишь потому, что тот… не попросил даже, нет, просто вздохнул и посмотрел. А еще Кроули оказывается рядом каждый раз, когда это действительно нужно. И может пройти по освященной церковной земле, в полуметре от чаши со святой водой, один вид которой должен до смерти перепугать любого демона, но… не напугал*. И сопровождает на шекспировские трагедии, которых терпеть не может. И в оперу. И на книжные аукционы. И заказывает столик в «Ритце», хотя сам почти никогда почти ничего там не ест... ну, почти**. Только смотрит. Сидит и смотрит. И улыбается. «Ритц» Кроули хоть и признавал стильным, но довольно пренебрежительно отзывался о тамошней кухне***. Нет, Кроули никогда не говорил о дружбе. Он просто сам был ее воплощением. — Гавриил… — тихо говорит Азирафаэль, продолжая смотреть в окно и не думая ни о чем. Не думать ни о чем оказывается не так уж сложно. — Э-э-э… Да? — Ты так и не ответил. — Ах, Азирафаэль, Азирафаэль… Ты меня совсем не слушаешь! — Я тебя слушаю. Но ты так и не ответил. Гавриил преувеличенно горестно вздыхает, качает головой. — Никаких шансов, Азирафаэль. Ни единого шанса. — Он даже руками слегка разводит со всей доступной ему удрученностью, впечатление от которой портит разве что улыбка, увесистая и широкая, удовлетворенная такая, почти что самодовольная. — Рай не вмешивается в дела Нижнего офиса. Ты бы должен знать. — Это твой ответ? Или… Пауза. — Нет. — Гавриил еле заметно морщится, и голос у него теперь чуть более раздраженный, чем ранее. Кто посторонний не заметил бы разницы. Только вот посторонних тут нет. — Мы вынуждены были сделать официальный запрос. Ты оказался слишком настойчив и слишком дотошен в соблюдении формальностей, и... нам пришлось… И мы получили официальный ответ. Как ты понимаешь, он был отрицательным. — Как он звучал? Дословно, пожалуйста. «Как музыка сфер» — хочет сказать Гавриил. Но косится на стоящего рядом Азирафаэля и… и передумывает. Этот до неприличия отуземившийся ангел его раздражает и даже, пожалуй, нервирует. К тому же он наверняка не оценит изысканной шутки. — Полный запрет официальных взаимодействий по этому или каким другим поводам, — произносит он, со вкусом прокатывая по языку каждое слово, наслаждаясь им и буквально смакуя. И в голосе его злорадного удовлетворения куда больше, чем положено хорошему архангелу. Он не может удержаться, чтобы не повторить удовольствие: — Полный запрет... Гавриил теперь тоже смотрит в окно, огромное панорамное окно, за которым сегодня висят знаменитые сады Семирамиды, словно после их уничтожения и не прошло только Нижний офис помнит сколько лет. Но Гавриил смотрит не на них, а выше. Там ничего нет, кроме неба, насыщенного фиолетового неба, темного и пустого. Может быть, глаза у Гавриила вовсе не фиолетовые? Может быть, они такими просто кажутся. потому что он редко их опускает на то, что ниже? — Официальных. Ясно... — Азирафаэль не любит смотреть так высоко. У него уже давно от фиолетового режет глаза. Добавляет тихо, словно разговаривая сам с собой: — Что ж. Тогда у меня остается прецедент Орфея. Он смотрит в окно и думает о том, какими его глаза кажутся Гавриилу? Может быть, белыми? Белыми, но отражающими небо. Просто то небо, что отражается в них, другого оттенка. — Ты ведь это… сейчас не всерьез? Теперь улыбка у Гавриила неуверенная, Азирафаэлю незачем оборачиваться, чтобы это увидеть, слышно по голосу. Он пожимает плечами. С некоторых пор ему абсолютно все равно, насколько и в чем уверен или не уверен Гавриил. — Почему? Тот прецедент никто так и не оспорил, правда? До сих пор. Значит, и мне сейчас ничто не мешает говорить абсолютно всерьез. На этот раз пауза куда более долгая. Потом осторожное: — Не оспорили. Но не оспорили именно потому, что прецедент оказался... хм... неудачным. У Орфея ведь так ничего и не получилось… Если ты помнишь. — Я помню. Это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что прецедент не оспорен. И он остается прецедентом. И им можно воспользоваться. — Орфей был человеком! — взрывается Гавриил. — Настоящим! Специально настроенным на… ну на все такое! И у него все равно ничего не вышло! — Это всего лишь значит, что он недостаточно сильно любил. А я ангел. Существо любви по сути своей. Ты сам говорил, что ангельская любовь самая лучшая, высшей пробы. О нет, он не издевается. Ну… почти. Пауза — еще более долгая. После нее еще более осторожное: — Хм… Ты уверен? В том, что ты действительно... настолько... На этот раз Азирафаэль оборачивается и смотрит на Гавриила в упор. Он не знает об этом, но его глаза не кажутся архангелу белыми. Они голубые, пронзительно безжалостно голубые, и они действительно того же оттенка, что и Нижнее небо. Только вот таким Нижнее небо выглядит лишь в том случае, если смотреть на него с земли. И именно это бесит Гавриила больше всего. Хотя и об этом Азирафаэль не знает тоже. Впрочем, он об этом и не думает. Он думает о многом другом. Например о том, какие же разные у них у всех улыбки... Улыбка Гавриила тяжелая и плотная, как оболочка нейтронной звезды. Такая тяжелая, что проваливается сама в себя и никогда не может подняться до глаз. И настолько плотная, что сквозь нее невозможно пробиться к тому настоящему Гавриилу, что за ней прячется. Впрочем, Азирафаэль и не пытается пробиться. И не только потому, что знает, насколько опасной может быть нестабильная нейтронная звезда, давным-давно застывшая на грани схлопывания в черную дыру. И то, что Гавриил застыл на этой грани более шести тысяч лет назад и окружающим все это время кажется вполне стабильным и уравновешенным, ни на гран не уменьшает желания самого Азирафаэля держаться от него как можно дальше. Просто сейчас Азирафаэлю совершенно не интересны чужие тайны. Тем более спрятанные за настолько тяжелыми и плотными улыбками. Так сказать — глубоко фиолетовы. Азирафаэль смотрит в окно и думает о том, какие же разные у них улыбки. У них у всех. И ни одна не сравнится с чуть кривоватой улыбкой Кроули… ________________________________________________ ПРИМЕЧАНИЯ * Нет, он не сказал: «Я верю тебе, ангел», этого не требовалось. Он сказал другое: «О! Надо же! Святая вода, и без охраны! Целая чаша… была». Потому что Азирафаэль развоплотил эту чертову чашу раньше, чем Кроули подошел к ней на два метра, и плевать ему в тот момент было на лимитирование чудес и будущий новый выговор от Гавриила. ** Кроме разве что ангельского бисквита, к которому питает непонятную — или наоборот, как раз таки слишком понятную? — слабость. *** Хотя с некоторых пор с некоторым раздражением и не может не признать, что некоторые блюда в этой «сносной забегаловке» готовят вполне прилично). Стоит ли говорить, что первым в том, пусть и с некоторым сомнением, но все же одобренном Кроули списке упоминается тот самый ангельский бисквит?**** **** Второе место занимают «демонические яйца», столь обожаемые Азирафаэлем, а далее идет перечисление всех хотя бы раз понравившихся ангелу блюд на семистах двадцати шести страницах.