Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Кроули) — Цыпа-цыпа! — говорит Хастур и обнажает в оскале острые черные зубы. — Твой ангел любит жареных цыплят? Щипаных и жареных, хы! Зубы у Хастура не гнилые, вовсе нет. Они просто черные. Они крепкие и острые, словно зубья циркулярной пилы, легко разгрызают и кости, и камни. Ходят слухи, что те подгрызенные гранитные косяки, после которых в аду появился запрет лизать стены, — дело его челюстей. Но не пойман — не грешник... — А твоя жаба любит демонячьи лапки... сваренные в святой воде? — с гнусной ухмылкой шипит в ответ Кроули и подает нижнюю челюсть резко вперед, словно собирается плюнуть. Хастур отшатывается. И скалиться перестает, смотрит с опаской. Его глаза широко распахнуты и такие же черные, как и зубы. Кроули морщит нос и отодвигает его плечом, делая первый шаг в коридор... узкий черный коридор. Сегодня очень узкий. Не потому, что в аду вдруг поменяли размеры. Просто тех, кто стоит неровными шеренгами вдоль левой и правой стены отсюда и до самых Врат, Кроули предпочитает не одушевлять. Это тоже просто стены, часть адских стен. Просто немного более подвижные. На втором шаге он разворачивает крылья. Заранее, чтобы никто не вообразил себе, будто он боится. — Крас-с-савчик… ну иди же сюда, мы так долго этого ждали… Слова не несут смысла, сливаются в монолитный бессвязный шум, забивающий уши, словно вата. Зрение сужается до коридора, куда более узкого, чем этот, уже заранее суженный на сегодня двумя шеренгами коридор. Кажется, такое называют туннельным. И в конце туннеля свет. Светлый силуэт в до боли знакомом еще и трехсот лет не ношенном кардигане… Боль обжигает чужими прикосновениями. Руки, когти лапы, клешни… Огненные выхлопы, запах паленых перьев. Кроули втягивает воздух сквозь стиснуты зубы и делает новый шаг. Простые руки больнее, им сподручнее выкручивать перья вместе с глубокими нервами, клешни просто обрезают, словно секатором. Короткая острая боль яркой вспышкой... и лишь саднящая муть потом. А при выкручивании остается надрыв, словно зуб нарывает и дергает. И каждый раз словно продергивает медленным электричеством, раскаленной проволокой по нервам от плечей и до кончика языка, оставляя дрожь и оскомину. Кроули не видит тянущихся к нему рук того строя, сквозь который ему предстоит пройти, теряя перья и обретая… а что, собственно? Свободу? А нужна ли она ему, такая? Он не знает. И не собирается думать об этом. Просто смотрит на светлое пятно в конце туннеля, просто держится взглядом и делает еще один шаг, игнорируя руки-клешни-лапы и когти. Они — стихийное бедствие, природное явление, с которым он не может справиться, глупо их персонифицировать. Даже если они несут не только боль, но и… Наслаждение… Запредельное, безо всяких почти. Ураганом света, запахов, звуков, вихрем колючих звезд под веками и по венам, под кожей, по оголенным нервам. Тонкая щекотная дрожь под коленями. Текучий испепеляющий жар солнечного ядра и стылая хрупкость нижних кругов скандинавского ада, когда ноль отрицателен, хотя физики с этим и поспорят, а лучшая сталь ломается под пальцами, словно пластинка слюды или тонкий утренний лед на сентябрьских лужах… Шелест чего-то снаружи, слова облетают сухими осенними листьями, шуршат, не имеют смысла, щекотно царапают кожу, задевают соски. Остро. Ох… Сладко и больно…. Грохот крови в ушах. Наслаждение… снова… ох ты ж… острое, словно клинок под ребра, и не вздохнуть, не шелохнуться, не… Только не орать. Боль. Ушатом промороженной воды, и теперь царапают кожу не листья, а острые льдинки. Вспышка слепит, и не понять, то ли свет в конце туннеля, то ли просто слишком сильно зажмурился... Зрачкам больно. Наслаждение, такое огромное, что давно уже стало болью, потому что ни в каком теле, пусть даже и не человеческом или не совсем человеческом, на такое запределье не хватит рецепторов. Наслаждение, жуткой мультиоргазменной волной выворачивающее наизнанку, когда хочется блевать дальше чем видишь и орать, орать, орать, захлебываясь собственным воплем и давясь мучительной сладостью… Молчать. Кулак в зубы и… Крепче. Да… Туннель все уже. Стенки черно-зеленые, пульсируют. Светлое пятнышко совсем крохотное, жжется звездочкой, мерцает. Тело снова и снова выкручивает судорогой безграничного мучительного удовольствия, по сравнению с которым любой оргазм — только слабая тень, крыло бабочки в сердце тайфуна, лепестки сакуры на гребне цунами… Не орать! Эвридика — дура. Если бы молчала, может быть, он бы и не обернулся. Ни к чему это, оборачиваться тем, кто идет впереди. Если за спиной не орут. Не оборачивайся, ангел. Пожалуйста. Не хочу, чтобы это все было зря… Боль. Жуткая, страшная, тошнотворная, невыносимая, запредельная и безграничная. Продирающая по нервам, выкручивающая каждую мышцу, выламывающая суставы под немыслимыми углами. Воздух льется в горло жидким азотом, расплавленным оловом, метановыми снежинками дерет легкие в клочья, рвется наружу воплем… нельзя. Не орать… Наслаждение. Липким сиропом на содранную до мяса кожу, на выкрученные нервы, на оголенные кости... На костях нет нервов, так почему же они так зудят, невыносимо сладко и мерзко до одури, заставляя снова и снова содрогаться в пароксизмах мучительного наслаждения... Боль, тем более страшная, что ее невозможно оторвать от наслаждения, они перекручены, и тело содрогается, умирая и возрождаясь с каждым новым рывком-прикосновением-ударом-разрядом-ожогом… Каждым новым черным пером, упавшим на черные камни… Не орать! Нельзя. Нельзя, нельзя… Не оборачивайся, ангел… Боль… Сам виноват. Надо было заранее. Тренироваться. Наращивать шкуру. Было бы легче. Наверное… Наверняка было бы легче! А ты никогда. И ни с кем… Глупо! Никто же не требовал от тебя этой дурацкой верности, быть недотрогой твой собственный выбор, ангел бы первым и не требовал. Груминг крыльев, это же так естественно... Глупо, глупо, глупо… Да он и не узнал бы никогда… и не узнает. Теперь уже точно. Первый после Бога… мог бы быть. Мог бы. Боль. Наслаждение. Снова боль. Остаточная судорога. Слабость в коленях. Электрические мурашки по перетянутым до звона нервам. Обожженное горло перехватывает, воздух протискивается с трудом. Плечи ломит, кожа горит, любое движение прокатывается волной острых колючек под кожей. Все еще остро до нестерпимости. Надо было тренироваться. Не хотел. Хотел, чтобы когда-нибудь… если… ну вдруг… Иметь возможность сказать: «Ты первый после Нее, ангел!»... небрежно и насмешливо. Специально так, чтобы ну… Пусть он не поймет, пусть ни в коем случае не воспримет всерьез… просто услышит… или даже не услышит… Такой вот дурацкий подарок, который никто не заметит. И который не нужен в общем-то никому… Боль… Молчать… Молчать, этот правильно… Ты первый после Нее, ангел, кто касается моих крыльев… До тебя никто, слышишь… Нет. В том-то и дело, что нет. Это нельзя вслух. да ты и не собирался, если уж честно… Хорошо хоть молчать натренировался, в этом тебе не откажешь… Если бы… ну мало ли, вдруг. Ну могло же когда-нибудь так сложиться? Просто для себя знать, что это еще и такой вот горько-сладкий подарок… Для себя. Про себя. Не вслух… Ты первый после Нее, ангел… Уже нет. И никогда больше. .