Крылья, или Вверх по лестнице, ведущей вниз

(Азирафаэль) Орфей был глупцом. Не оборачиваться вовсе несложно, если есть цель, задача и желание именно что сделать все как надо, а не сделать вид. Или, допустим, сделать все возможное. Чувствуете разницу между этими концепциями? Сделать как надо. Или сделать все возможное. Разница тут не в формулировке даже, а в базовом целеполагании. Небольшая такая, размером с пару галактик. Азирафаэль чувствует. И делать все возможное не собирается. Он вообще не собирается ничего делать. Просто делает. Не оборачиваться легко. Обернуться куда сложнее. Потом. Когда уже вроде бы можно. Когда все вроде бы уже позади, и неожиданно свежий воздух раннего утра пахнет близким дождем и шампунем от свежевымытых булыжников мостовой, и горячими булочками из ближайшей пекарни, таких запахов не бывает ни в Нижнем, ни в Верхнем офисе, как же невероятно прекрасны: корица и орехи пекан, а еще в той пекарне подают лучший в мире яблочный пирог с шариком миндального мороженого, он старался заходить туда каждый раз, возвращаясь… И вроде бы уже разрешено. И все в порядке. И победа вот она, стоит лишь обернуться… Минутою ранее Дагон прошипела ему в спину: — Вали, везунчик! И он с какой-то холодноватой отстраненностью отметил, что в ее голосе не было ни ненависти, ни злобы. Только нечто странное, напоминающее то ли голодное раздражение, то ли зависть. Она буркнула что-то еще, уже не совсем цензурное, но Азирафаэль не расслышал: слова обрубило захлопнувшимися вратами Ада. Впрочем, какие врата, просто стеклянные створки среднего холла, того самого, в котором справа от Лифта расходятся эскалаторы Вниз и Вверх. Справа — это если смотреть из глубины холла. Если смотреть от дверей, то справа как раз будет лифт. Но чтобы посмотреть от дверей, надо было обернуться… Раннее утро. На улице никого. Воздух острый и свежий, сладкий воздух осеннего Лондона, им хочется дышать даже тем, для кого дыхание вовсе не является обязательным. Все закончилось. Все уже можно. В том числе и дышать. И обернуться — тоже. Точно можно? Или это снова подстава… а кто сказал, что Орфея тогда не подставили? Как раз очень даже в духе Контор, что Нижней, что Верхней. Сообщили дурачку, что уже можно, но сообщили раньше времени, а он обрадовался и обернулся, и его потом… — Ангел… Шепот за спиной тише шелеста осенней травы, он набатом отдается в грудной клетке, рвет барабанные перепонки… И теперь уже точно можно, потому что даже если нельзя, то… То им же хуже. — Кроули… Черный, страшный, худой, словно только что из адской печи, даже пахнет дымом… единственный. Самый лучший. Самый… Надо же, никогда бы не подумал, что от запаха паленых перьев может перехватывать горло и сердце биться как заполошное. Наверняка ему ужасно больно, но он не был бы самим собой, если бы показал. Как тогда, в сорок первом, после церкви, когда он даже стоять не мог, а все равно хорохорился и делал вид, что у него все в полном порядке… Сейчас хотя бы стоит. Стоит. Ради… кого-нибудь, как любит говорить Кроули — стоит! Сам. Шатается, слегка скособочившись, засунув руки в узкие карманы брюк, узких еще более, чем обычно… но стоит! Улыбка на почерневшем лице скорее похожа на оскал, но все-таки это улыбка: — Так. А теперь быстро, ангел: кого мне надо убить? Голос хриплый, севший, насмешливый… живой. Совсем не такой, каким был в той белой комнате. От него тоже перехватывает дыхание. Наверное, поэтому и смысл ускользает. А может быть, потому, что стоять Кроули больно. Это же видно! Еще больнее, чем в сорок первом. И с этим надо что-то… — Кроули… ох… Дорогой мой, давай я тебе… Морщится, отшатывается, не дает приблизиться. Чуть не падает. Фыркает раздраженно: — Оставь, ангел! Я в порядке. Ну или скоро буду. Просто устал. Посплю немного, и все. Лет двести… Но это потом. Подождет. Все подождет. Сначала разберемся с твоими… проблемами. Наверное, ему сейчас любое прикосновение, словно ножом… Азирафаэль идиот со своими попытками поддержать, иногда единственный вариант приемлемой помощи — держаться подальше и не трогать. Он же сейчас словно совсем без кожи… Говорит отрывисто, сквозь зубы. И почти постоянно морщится. И этот взгляд, наглый и виноватый одновременно… Словно он заранее просит за что-то прощение… И… Проблемами? твоими? Что он имеет в виду? — С… моими? — Ангел, не тупи! Конечно, твоими. Мои уже кончились. Кстати, ты великолепно натянул наших с этим прецедентом, хороший щелчок по носу, они уже и забыли… Это было… феерично. Я тебя отблагодарю… потом. Когда закончим. Ну же! Что у тебя случилось? Куда ты опять впутался? Что я должен сделать? Иногда Кроули может быть просто несносен. Но по крайней мере живой. И имеет достаточно сил, чтобы поддерживать эту свою несносность. Азирафаэль фыркает, уже почти полностью успокоившись… ну, насколько это возможно в подобной ситуации. Говорит снисходительно, не пытаясь приблизиться, раз уж от этого Кроули так корежит: — У меня ничего не случилось, мой дорогой! И проблем у меня нет. Это не мне Михаил угрожала сам знаешь чем. И это не меня, знаешь ли, выдернули в Ад из собственной квартиры с такой поспешностью и грубостью, что в твоей распрекрасной оранжерее не осталось ни одного целого горшка! Да не бледней ты так, я их починил, конечно же, ни одно растение не пострадало… э-э-э… Кроули?.. Кроули! Он сам не понял, как успел оказаться рядом вовремя и поймать оседающее на асфальт тело.