Мемуары Хюмель

"Я - её ученица" ❏◒◒⋐∝╬═══→⌬←═══╬∝⋑◓◓❒ Всю последующую ночь Клара отчетливо наблюдала в своих сновидениях исполинскую Кастрюльку, перешагивающую через Альпийские сопки. А рядом с ней – не менее исполинский мальчик. Одними его сапогами можно было раздавить весь Блуфорд и маленькие города в его округе, а шнурками связать два континента. Ниточкой, кривым стежком, оставляя дырки в побережьях. Было бы весьма красиво. Наверное. … Двор поочередно озарялся рваными пламенными искрами, бьющимися о внешнюю обшивку пристроя. Некоторые из них уже остывали на холодном оконном стекле. Полдень – время практической части зельеварения. Ферония с крайне безмятежным лицом отскакивала и кружила вокруг огненных искр, что стремительно летели в её сторону. Подобная изящной танцовщице, она ехидно улыбалась, наблюдая за более чем тщетными попытками ученицы попасть в неё. - Нет, это никуда не пойдет, Клара Хюмель. Слишком медленно. Такими темпами ты и в черепаху не сможешь попасть. Ещё раз! – она дважды хлопнула в ладони. Клара ринулась на встречу и откупорила очередной бутыль черного воспламенителя. На высоком лбу выступило несколько капель пота. - Как же я не люблю это дело! Прежде практическая часть магии заканчивалась на обыкновенном приготовлении эликсиров, в тонкости которых Ферония была особо строга, но с использованиями этих самых эликсиров появились свои трудности. Хоть они и смягчали «откат» магии, но в полной мере его не заменяли. Таким образом, Клара не могла сосредоточиться на сплетении заклинания. Откат для юной ученицы давался с такой силой, что на несколько мгновений могло потемнеть в глазах. Откат… Чародеи, ведьмы и алхимики очень сильны, но платят высокую цену за свою силу. Всякое применение магии или его подобия сопровождает «откат» — приступ резкой боли. Сила отката зависит от мощи применённого заклинания: от лёгкого недомогания до боевого шока, который может сбить чародея с ног и даже убить. Связана такая неприятность с «системой Эрократа Венгерского». Вся магическая сила попадает в мир через незримые трещины в нашем мире и мире демонов, охраняемые адскими отродьями. Каждая попытка забрать силу вызывает у них «возмущение» и сопротивление. Зелья и эликсиры очень хорошо помогают опытным чародеям справляться с откатом, но, как было сказано, не могут его заглушить полностью. Алхимикам, однако, в этом плане гораздо легче. Их силы берут свое начало во внешнем источнике, а не во внутреннем, как у тех же ведьм. «Они приносят в жертву одно, чтобы создать другое, Клара Хюмель. Они кровожадны и очень опасны. Во имя спасения одного – жертвуют другим и находят в этом удовольствие! Я бы назвала алхимию узкой дорожкой магии, идущую всегда к одному единственному концу. Ты же знаешь, что случилось с Эрократом Венгерским? Пф, чушь! Никто этого не знает, однако, - явно ничего хорошего!» Клара запускает кончики пальцев в эликсир и одним размашистым жестом чертит перед собой круг, который в то же мгновение загорается синим пламенем. В небо поднимается столб икрящегося дыма, но Ферония по-прежнему остается непоколебима, только немного устало озирается по сторонам. Внезапно, девушка развернулась и с полного размаха ударила по горящей пентракле ногой. Та яростно вспыхнула, издала протяжный звон и обрушила в сторону Матушки синие искры. Она, конечно, успела отмахнуться, слегка покачнувшись, но сияющая на солнце юбка заметно обуглилась, а с лица исчезла насмешливая улыбка. - Ты уделяешь слишком большое значение физической стороне волшбы и пренебрегаешь духовной, Клара Хюмель. Ох, на этот раз, однако, было быстрее, но этого недостаточно. - Я почти попала в вас.. Мэм. – обнадеживающе пробормотала ученица. - Почти? В твоем возрасте я могла трижды попасть в лапку мотылька и при этом не обжечь его крылья! Святой Голиаф, какой глупый ребенок.. – она протерла лоб платком и отправилась в густую тень пристроя. Со вчерашней ночи Матушку колотил озноб. На этом и закончили. … Полдень. Ветер шумно завывает над кончиками высоких лиственниц. - Что ты имеешь в виду? Сестра Мюриэл переворачивает раскрытую книгу текстом вниз и откидывается на стуле. Над пристроем кружат утренние пчелы, и Клара то и дело отвлекается и посматривает в окно. Она говорит: - Ты заметила, Мюриэл, что с самого прихода Чанлера Грея мы не видели ни одного животного? Ни ворон, ни лис, ни собак – никого. Никого, кроме насекомых и Кастрюльки, но они не в счет. Никогда в пригородной церкви не было так тихо. Нет даже белок – а в это время года они суетятся больше всего. А мы не видели ни одной! Сестра хмыкнула. - Я с тобой согласна, что это необычно. Говорят, перед извержением Кракатау все островные животные очертя голову бросились в море. - И что ты думаешь? - Возможно, на горизонте появилось громадное бедствие, и мы оказались единственными животными, настолько тупыми, чтобы остаться. - Я не считаю, что белки умнее нас. - грубовато шикнула Клара, потирая переносицу. - За большой мозг приходится расплачиваться. Мы любим подавлять наши правильные инстинкты, знаешь ли… - Я знаю, я знаю. И все-таки… Один волк может разогнать всех в лесу на целые мили вокруг, но что может прогнать волка? Мюриэл пожала плечами. Она хотела что-то ответить, но передумала и сказала: - А что насчет твоей кошки? Девушки в такт повернули голову в сторону входной двери. В трех футах от них, тихо бормоча какую-то иностранную песню, сидел Перс и воодушевленно игрался с Кастрюлькой. Та лежала на спине и пыталась ухватиться за ладонь мальчика, когда она приближалась к её животу. Перс предусмотрительно отдергивал руку и улыбался, проговаривая по слогам «маленькая, такая маленькая». Но Кастрюлька, будучи Кастрюлькой, игнорировала эти кокетливые намеки или, скорее, не замечала их, что, конечно, ещё больше веселило Перса. Клара всегда думала, что в кошке больше холодного камня, чем плоти и крови, так что искренне не понимала, к чему все эти улыбки и редеющие щеки. - Они неплохо смотрятся вместе, как считаешь? Мальчику не одиноко и, кажется, они даже нашли свой общий язык, не похожий ничем на английский или испанский. Кхм… Даже когда я чищу рыбу, Кастрюлька обходит меня стороной и иногда даже презрительно фыркает. – Неловко уточнила Мюриэл. Распушившийся от игр хвост Кастрюльки щекотал шею мальчика и в какой-то момент он засмеялся. После этого смеха стены старого города начали медленно осыпаться на торговые крыши, и улицы - забитые лошадьми, владелицами пекарных лавок, простолюдинами - наполненные жизнью и шелестом непонятного мурчащего языка, внезапно вместе с убийственной силы оползнем пошли вниз, к самому краю земли. И этот необратимый катастрофический процесс совершался в рамках всего лишь одного сердца, которому впоследствии суждено было лопнуть и навсегда связать свою судьбу с мальчиком, не подозревающим об этом в полной мере. … Через некоторое время старшая сестра Мюриэл – Лили - ждала девушек возле выхода из пристроя. Перед началом рабочего дня они душевно позавтракали – последняя приличная еда на много дней вперед – и вышли на улицу, под затянутое облаками небо, на колючий осенний ветер, который предвещал скорую грозу. Их снаряжение было свалено у коновязи: две раздутые сумки и мешок с гирляндами свечей. - Ваш мальчик идет с нами? – спросила Лилит осипшим от утренней молитвы голосом. Клара удивленно повернулась в сторону пристроя и обнаружила у ворот Перса, неловко переступающего с ноги на ногу в немом ожидании. Когда он смотрит так, складывается ощущение, что за светлой, с бронзовым отливом, кожей, скрывается мелкая мозаика змеиной чешуи. Желтый искрящийся свет изнутри. - Он не мой мальчик, и нет, он не идет с нами. Лилит нахмурилась, придерживая свой капюшон от порывистого ветра. - Конечно, это не мое дело… - Конечно, нет. - Он может нам помочь. - Он не разговаривает на английском. Старшая сестра оценивающе и с сомнением посмотрела на мальчика. - Действительно? - Да. – Ответил невпопад Перс, пытаясь придать голосу твердость. Он, кажется, ожидал обратного эффекта от своего утверждения. … В тот день действительно пошел дождь, и нежная акварель осеннего пейзажа скрылась за густой пеленой холода. Температура опустилась на несколько градусов и окна церкви покрылись испариной. К восьми часам, когда была пропета вечерняя молитва, ветер опустился вниз и с ужасным грохотом колотил по тяжелой входной двери. Клара не участвовала в хоре, посему, завернувшись в робу, как в кокон, она прижимал к себе стремительно остывающую грелку и уныло размышляла о грядущей зиме. Нет, конечно, до зимы она непременно выгадает момент, чтобы обратиться к Феронии со своей маленькой просьбой о теплом одеяле, но… Ей вдруг представилось, как Матушка однажды утром, так и не дозвавшись ученицу, поднимается к ней в комнату и находит там обледенелый труп. Что она подумает, глядя на покрытое инеем лицо? Девушка буквально видела, как Ферония укоризненно качает головой, разглядывая свою ученицу — смерзшиеся ресницы, посиневшие губы, изморозь в волосах, скрюченные в бесплодной попытке удержать хоть немного тепла пальцы - что за бестолковый ребенок, замерзнуть насмерть в доме… Холод тяготил мысли, и в долгожданный девятый час Клара предпочла незамедлительно вернуться домой, чтобы успеть растопить печь на втором этаже. … - Как из ведра, ну как из ведра! – возмущалась Мюриэл, с силой стуча по дверному засову, который никак не хотел поддаваться и замыкать мороз снаружи. Клара тем временем лихорадочно искала дрова, которых, к великому сожалению, в доме не оказалось. Нет, температура в его стенах была приемлемой, но она будет такой ровно до наступления ночи. В трех футах от неё мялся Перс, наблюдая за безрезультатными попытками девушки открыть летнюю веранду. Там могло оказаться несколько бревнышек, думала Клара и, заметив мальчика, она жестом подозвала того к себе. - Я – надавлю, ты – дергаешь. Понимаешь? – терпеливо поясняла она мальчику, пока он с ответственным видом кивал и повторял жестикуляцию Клары. - Ты – надавлю, я – дергаешь. Понимаю! – улыбнулся Перс и взялся за ручку веранды так крепко, что его сжатые ладони побелели. Девушка посчитала от трех до одного и с воодушевленным «хэ!» надавила на верхнюю, заклинившую часть двери, пока мальчик тянул нижнюю на себя. Дверь веранды со звонким скрипом поддалась и впустила приятный древесный запах в помещение. Разумеется, Перс был искренне счастлив своему триумфу силы и, не удержавшись, кинулся обнимать Клару, на что та смущенно попятилась назад. … Ближе к ночи она принялась записывать церковные отсчеты в дневник, - это занятие так же входило в свод прямых обязанностей подмастерья Феронии. На желтоватых страницах появлялись строчки из текста молитв и некоторое количество подробностей, связанных с погодой. Под конец, сонно моргая, Клара заметила, что забыла написать дату. Вздохнув, перо быстро скользнуло к верхнему углу страницы и вывело аккуратное «19 ноября». … Глубокой ночью Ферония вновь позвала к себе ученицу, как только та наилучшим образом укуталась в свое одеяло. Не было в том ничего удивительного и, если так подумать, каждую ночь она ожидала чужого возгласа, как по утрам люди ожидают крика петухов. Клара схватила с крючка свою шапочку и быстрым шагом поплелась по коридору. Приоткрыв дверь, Клара заглянула внутрь и обнаружила странный, до этого незнакомый феномен в поведении Матушки, - она сидела на кровати, освещенная тусклым светом настольной свечи, и ласково гладила Кастрюльку, пока та грелась на её худых коленях. Рыжие волосы падали на грудь и будто бы переливались в свете огня. У её ног лежали раскрытые письма. Клара находила эту картину совершенно очаровательной, но с горечью пополам. Необъяснимой, несвойственной таким моментам горечью. - Мне не хватает взгляда, острой мысли и слов, сжигавших сердце как напалм. Меня уж тени прошлого изгрызли - я побеждён, я им сдаюсь, я пал. На полу лежала полоса света, вдоль стены тоже шла сияющая колонна, но весь свет в комнате словно истекал кровью. Клара смутно видела лицо Феронии, но не могла прочитать выражения её глаз. - Стихи. – отчего-то шепотом произнесла ученица. - Да, довольно малокровное подобие стихов. - Это вы написали? На губах Матушки играла слабая улыбка. - Ты этого, конечно, не помнишь, но первое время ты путала меня со своей матерью. Она смотрела в сторону, старательно избегая встретиться с Кларой взглядом. - И я первое время очень уставала. Не спала… Сколько? Даже не знаю, сколько. Я боялась, что усну, и ты вдруг… Ускользнешь. Тогда я привязала один конец веревки к твоей руке, а другой – к своей. Привязала тебя к себе, Клара Хюмель. В качестве предосторожности это казалось наилучшим решением. Она сгибала и разгибала свои длинные пальцы, то сжимая их в кулак, то разжимая. Кулак. Раскрытая ладонь. Кулак. Раскрытая ладонь. Ей было больно. - Но это было неразумно. Худшее, что только можно было сделать. Возможно, самое идиотское. Потому что, если бы ты ускользнула, ты утянула бы меня за собой. Кулак. Раскрытая ладонь. Кастрюлька двинула своим высоким ухом, фыркнула и спрыгнула с коленей Феронии. - Возможно, даже для самого жалкого подобия поэта мне и недостает дара обращаться со словом, но вот с любовью к иронии у меня все в порядке. Я дала тебе свою фамилию, не совсем осознавая в этом надобность. До той ночи наши роли существовали как бы в зеркальном отражении. До той ночи не я была привязана к кому-то, и не меня эти узы грозили затянуть в Ничто. Она потянулась и ещё раз провела ладонью по спине кошки, а потом, выпрямившись, посмотрела на ученицу в упор осмысленным взглядом. В глазах её виднелась строгая мысль, уверенный логический вывод. Этот взгляд тут же выдернул Клару из ступора, в котором она прибывала последнее время. Только что её не существовало – и вот по мановению руки, руки Феронии, она возникла из небытия. - Клара Хюмель, останься здесь. Обещаю, что завтра не стану тебя тревожить и ты сможешь выспаться. - Хорошо, мэм. – кивнула Клара и устроилась на своем уже привычном месте – прикроватном стуле. Она неспокойно косилась на раскрытые письма, словно они могли дать разгадку к странному поведению Феронии, но в лучах приглушенного света она смогла различить лишь подпись Лондонской Церкви и краткое: «ничем не можем помочь». - Теперь действительно хорошо. – Матушка протянула свою раскрытую ладонь к коленям ученицы, - возьми меня за руку. Клара так и поступила и теперь вздрогнула всем телом. Человек, каждый тончайший оттенок которого она инстинктивно считывала, вдруг превратился в шифр. - Сожми. Сожми мою руку, Клара Хюмель. Сильнее. Так сильно, как только можешь. Ферония улыбнулась. Руки её горели температурой, но, кажется, она была довольна. - Ну вот. Видишь? – крепко держа её за левую руку. - Здесь не требуется какой-либо философский вывод, нет. Я не позволю, чтобы ты окунулась в Ничто, будучи порождением «нечто». Ты запуталась? Понимаю, это сложно. Что-то надвигается, но у меня нет понимания, что именно. Есть это «нечто», живущее во всех нас, но теперь обретшее новую форму. Имя ей – Тысячеликий. Он там, когда мы оборачиваемся, и смотрит на нас в ответ. Тебе его не увидеть, но он тебя видит, хотя понятия «ты» у него нет. Есть только тысячеликий – и ничего кроме. Все ещё сложно? Это ничего, ничего. Ты поймешь. Ты поймешь. Она выпустила Клару и снова легла, отвернувшись к стене. - Доброй ночи, мэм, спите сладко. Все будет хорошо… – прошептала девушка, сжав и разжав пальцы – они немного побаливали после чужой хватки. Глаза слезились. - Доброй ночи, Клара… Хюмель. ❏◒◒⋐∝╬═══→⌬←═══╬∝⋑◓◓❒