Цель учебного года

Одной из самых больших ошибок в жизни Мортиса определенно было вступление с Вольтом в отношения. Дело не в том, что он его не любит… Наоборот, даже слишком. Слишком с самого первого класса. Слишком с того момента, как этот маленький мальчуган, надевавший забавные детские солнечные очки при любом удобном случае, пригласил его поиграть в догонялки. Правда, в итоге Мортиса выгнали из игры, потому что «ты слишком медленно бегаешь, так неинтересно!», но он до сих пор с слабой улыбкой вспоминает то, как во время бега с носа Вольта свалились любимые очки, переставая скрывать счастливые глаза, обрамлённые светлыми ресницами. Они бы наверняка разбились, бегая мальчишки по асфальту, но кто-то там, наверху, явно боялся либо детского негодования, либо всего Вольта в целом, раз провернули всё так, чтобы догонялки проходили по небольшой полянке на заднем дворе школы. Сейчас, спустя почти десять лет с тех догонялок, Мортис сравнивает эти два образа своего просто друга тогда и удивительно терпеливого парня сейчас, делая абсолютно логичный вывод — он изменился. Но не так, как меняются люди, вырастая. Вольт сменился характером, внешностью, интересами, движениями, даже, как бы абсурдно не звучало, аурой. Если в детстве его хулиганом называли разве что бабушки из подъездов, когда он бегал с палкой, гоняя птиц, то сейчас это не маленький хулиган, с шилом в одном месте, а человек, бесстрашно предлагающий подраться любому, кто переходит ему дорогу. Мортис не понимает, что и когда пошло не так. Так же не понимает, что он сделал не так, раз в восьмом классе Вольт впервые высмеял его вместе со своими новыми друзьями из параллели. Конечно одноклассники не поддались провокации, спрашивая какого хрена происходит, но ничего внятного он тогда не услышал. Тогда у Мортиса перед глазами мелькали все их совместные моменты: вот они гуляют в солнечный день, давая друг другу попробовать своё мороженое; вот прячут телефоны на уроке математики, еле сдерживая смех; а вот лепят снеговика, у которого вместо морковки на носу – кривая ветка с дерева; и ещё много-много всего того, что Вольт перечеркнул за пару секунд. Мортис слепо надеялся, что это просто неудачная шутка и тот потом извинится, но даже когда он проходил мимо своего уже не лучшего друга, его никто не остановил. На него даже не смотрели. Никто не извинился спустя целый урок, который Мортис проплакал в туалете, облегчая работу уборщице своими штанами. Он всё думал-думал-думал, но так и не смог найти в своём поведении чего-то способного оттолкнуть. Может ли быть такое, что Вольт обрел способность читать мысли и узнал о своем лучшем друге кое-что новое, вызвавшее отвращение? Тогда это бы всё объяснило. Но фантастики в жизни не существует, либо точно уж не в их случае. С тех пор они стоят порознь: Мортис просто терпит, скучая по прошлому, а Вольт не упускает возможности задеть, оставляя новые душевные раны. Возможно, всё дело в новом кругу его общения, ведь не зря ходили слухи, что почти все в параллели сплошные неадекваты. Только вот как такого светлого и ранее не особо конфликтного человека, как Вольт, судьба могла свести с отбитыми идиотами? Первое время Мортис пытался наблюдать за ним, надеясь найти хоть какие-то ответы на свои вопросы, но становилось лишь хуже. Сердце сумасшедше металось, когда их взгляды пересекались, и готовилось остановиться, когда бывший друг просто отворачивался, недовольно закатывая глаза. С каждым днем осознание того, что они больше не друзья становилось только яснее. Постараться бы отпустить, но слишком уж хочется понять, что же поставило в их истории точку. Вольту надоело? Он нашёл более интересных людей? Но как такие могут быть интереснее? В итоге удалось понять лишь то, что Мортис единственный, с кем тот перестал контактировать. Тогда вариант «надоел» оказался правильным. Именно с того момента получалось неосознанно сводить все свои проблемы в шутку, потому что так легче, иначе он погряз бы в этом всём и потом неизвестно как выбирался. И даже спустя пару лет, когда всё более-менее пришло в норму, эта привычка не отпускала, как бы не хотелось. Мортис слишком привык скрываться за своей маской клоуна, ведь теперь довольно часто жалеет о том, что пошел на поводу своего глупого сердца и согласился на отношения с тем, кто являлся причиной такого его состояния. С тем, из-за кого он стал таким. Порой он возвращается мыслями в тот день и представляет, как вежливо скажет «нет», призывая Вольта оставить его в покое. Да, с таким исходом всё было бы куда лучше: они бы так же, как и в прошлые годы, игнорировали друг друга, забыв всю ситуацию, словно страшный сон; окончили бы школу, разъехавшись по разным уголкам страны. Но увы. Мортис всё ещё не может поверить в искренность чувств своего… парня. Пусть они вместе уже чуть ли не месяц, за который Вольт вёл себя так, как раньше, но это ничуть не помогало. Каждый раз, когда на языке крутилось волнующее душу «я тебя люблю» мозг посылал сигнал тревоги, напоминая о том, что не стоит забывать кто перед тобой. Перед тобой тот, кто без зазрения совести сделал из тебя предмет насмешки. К слову, шутка про отчимов была не шибко смешной. Он не понимал откуда она вообще пошла, а ещё не понимал что именно в его поведении могло натолкнуть Вольта на шутки про его легкодоступность. Мортис не понимал, чем нагрешил в прошлой жизни, раз в этой ему досталась влюбленность в парня, который уверен в том, что он способен лечь под каждого. Хоть Вольт и говорил это скорее всего в шутку, но это всё равно било по нему. Получается, мало того, что он скучный, надоедливый, клоун, «жертва отчимов», так ещё и это. Весь букет, как говорится, спасибо хоть не венерический. Все эти воспоминания постоянно крутятся в голове, стоит только увидеть светлую макушку на горизонте. Мортис понимает, что это тупик. Они разойдутся. Рано или поздно, но это произойдёт, потому что справиться со своими страхами одному у него не получается, просить помощи у других – нет, точно нет; а Вольту нравится по-другому. Ему нравится тискаться на кровати, целоваться как в последний раз и проводить чуть ли не всё свободное время вместе. И как тут быть, если один не готов отпустить свои страхи, в то время как другому просто нужно? Удивляло, что Вольт держится с ним так долго, при этом почти не получая всего того, что любит. Даже их первый поцелуй произошло ужасно: на Новый год, под влиянием алкоголя, когда ни о каких отношениях даже речи не могло быть. И как же отвратительно было слышать все эти отговорки про «перепутал с Бритни Спирс». Фактически, им воспользовались, потом просто оставив на той чёртовой стиральной машинке одного. В очередной раз. Всё это время, после начала отношений, сколько бы раз Вольт не пытался его поцеловать – постоянно появлялось ощущение, что сейчас им снова воспользуются. И сколько бы раз Мортис не пытался настроить себя, чтобы ответить нормально – получались лишь обычные чмоки, после которых слышался недовольный вздох. Сегодня День всех влюбленных, а значит им придется провести время вместе. Значит, сегодня им нужно целоваться. Радоваться бы, но кроме волнения не чувствуется ничего. Ещё и Колетт с этими ее глупыми цветами… Зачем они ему? Какой толк от цветов, если в конечном итоге они попросту завянут? Но Вольт, на удивление, согласился, и уже спрашивал про обёртку. Вариант с покупкой билета в другой город казался не таким уж плохим, да и свалить втихую он пока успевает.. Только вот глупое сердце не отпускает. Трепещет в ожидании, действительно надеясь, что… ну, может быть, сегодня получится? Когда слышится стук в дверь Мортис чуть было не роняет стакан с водой, который держал в руках. Он быстрым шагом направляется к двери, но останавливается, уставившись на нее. За этой дверью Вольт. С цветами. Сегодня День влюбленных. Они влюбленные. А точно ли «они»? Может только Мортис? Стук в дверь повторяется, на этот раз уже громче, возвращая из мыслей в реальность. Телефон в кармане вибрирует, и там вполне ожидаемо было сообщение от того, кто стоит за дверью. Единственная отговорка, которая пришла в голову – плакаты Ханны Монтаны. Всем известно, что Мортис фанатеет по ней, поэтому вряд ли что-то заподозрят. Он слабо шлепает ладонью по лбу, отмечая, что всё ещё держит в руке стакан с водой. — Блять, ты что помер тут? — ворчит Вольт, когда его наконец-то пускают в дом. — Я замёрз как собака! Неужели плакаты этой твоей Монтаны важнее моего здоровья? Нет. Просто с тобой волнительно находиться. — Уж извини, но она моя жена с самого детства, — жмёт плечами, нервно кусая нижнюю губу. — Пойду спрыгну с табуретки, — говорит, но с места никуда не двигается. Да и табуретки в этом доме нет. Они глупо пялятся друг на друга, пока наконец не вспоминают про цветы, — Я это… ну, типа, от сердца и почек дарю тебе этот веник, — протягивает букет и отворачивается, скрываясь за упавшей на лицо чёлкой. Мортис вздрагивает, когда один из бутонов утыкается ему в нос, и удивленно смотрит на Вольта: — Ты серьезно купил ландыши? Я же по приколу прислал тот смайлик! — Блять, выкинь тогда, если не нравится. — Тоже мне, миллионер нашелся, — хмурится, трепля и без того вечно торчащие во все стороны светлые волосы. — Спасибо, мне они понравились. — А мне нравишься ты, — перехватывает руку, наводящую на его голове ещё больший беспорядок, и прижимает к своим губам. С ноткой грусти отмечает то, что рука Мортиса мелко дрожит(может у него тремор?!), а после поддаётся вперед, не разрывая при этом зрительный контакт: — можно я… ну это, ну блять, поце.. лую? — Ты сегодня странный, — удивляется, от волнения прижав цветы к груди сильнее, — что-то случилось? Вольт отрицательно вертит головой, запуская руку в фиолетовые волосы. Похоже, обладатель этих самых волос даже не догадывается о том, насколько же они прекрасны. Мортис дышит через раз, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце в груди, и слабо кивает, прикрыв глаза. Ощущать холодные губы на своих было всё ещё непривычно, но уже менее страшно, чем раньше. Может, дело в работе над собой(явно проигрышный вариант), а может, потому что в этот раз поцелуй был спокойным, без намёка на что-то большее: Вольт не напирал, только прижался губами, соблюдая дистанцию, дабы не повредить цветы. Да что сегодня с ним?! — Блин, куда цветы поставить? — озадаченно хмурит брови, смотря на букет ландышей в руках. Это, наверное, самый глупый вопрос из всех, что он мог спросить после поцелуя. Благо, никто не тычет его в этот факт, одаривая лишь пожатыми плечами. Мортис досадливо вздыхает, вспоминая, куда он мог положить трехлитровую банку из под сока, которая отлично подошла бы на роль вазы. На всякий случай пишет в чат, ну, мало ли, вдруг подкинут идей, но не прочитав ничего нового наливает в найденную на балконе банку воды. Как и обещал, отправляет фотографию Колетт, посмеиваясь с отвалившегося бутона. — Вольт, Колетт спрашивает про отвалившийся бутон! — кричит с кухни, чтобы его могли услышать в комнате. — Отвалился по дороге, — слышится тут же, что он и спешит написать в чат. — Иди сюда! Мортис недовольно вздыхает, не понимая, зачем он там нужен, но всё-таки идет. В своей комнате замечает Вольта. Это было очевидно, конечно, но… Тот был в официальной одежде. Довольно трудно вспомнить, когда он видел в последний раз Вольта в рубашке и брюках, но вероятнее всего это было в четвёртом классе на последнем звонке. Даже на их выпускной девятого класса он приперся в толстовке, с большой надписью «ALPHA» на спине. Трудно забыть то, как они всем классом смеялись с этого под град матных слов. Но это всё было раньше. Сейчас перед ним Вольт в чёртовой рубашке и это отвал всего. Мортис ставит все свои деньги – которых нет – на то, что будь в этой комнате какие-нибудь девчонки – стояли бы с открытыми ртами. Он и сам едва держится, поэтому спешит перевести взгляд на плюшевого Пабло, лежащего на кровати. — Это твой подарок, кстати, — указывает рукой на игрушку, — ложись и спи в обнимку. Вольт кивает, а после тянет Мортиса за руку к кровати. Тот конечно от такой затеи не в восторге. — Помогите, насилуют! — кричит, когда его валят на постель, начиная заворачивать в одеяло. — Придурок, отпусти! Ты сейчас себе всю рубашку помнёшь! — Да похуй, — ложится рядом, прижимая к себе этот огромный комок одеяла. — Ты как шаурма теперь. — Какая шаурма, блять? Я задохнусь щас. Нет, ну имей совесть! Удумал завернуть меня в одеяло и лечь сам. У нас одноместная кровать, если ты вдруг не видишь, я упаду сейчас! — Я держу тебя, не ссы. Ёп твою мать, не дёргайся ты так! Давай просто полежим с кактусом. Я распутаю тебя, если пообещаешь, что не уйдёшь. — А хуй в рот тебе не пообещать? — вертится, пытаясь вылезти, но ничего не получается. Вольт держит крепко. — Твой? — Мой хуй создан только для дрочки на Ханну Монтану! — Мортис, крикнув громкое «блять», всё-таки сдаётся, переставая сопротивляться. В одеяле безумно жарко, но шевельнуться страшно, боясь нарушить эту воцарившуюся идиллию. Его прижали настолько близко, что он даже слышит стук чужого сердца. Ритм был абсолютно спокойным, это немного раздражало… Ну почему у Мортиса не так же?! Почему он в мыслях тысячу раз благодарит кокон одеяла, скрывающий его собственное, ведь если Вольт услышит, наверняка спросит какого хрена. И что ответить в таком случае? «Извини, дорогой, я просто до твоего прихода пробежал стокиллометровку за банкой трехлитрового сока»? «У меня аритмия»? «Я всё ещё не могу принять то, что ты изменился. И изменился ли?»… — Давай распутаю, ты чего молчал-то?! Мортис удивленно хлопает глазами, пока с него стаскивают одеяло. Он и не заметил, что из-за высокой температуры его дыхание сбилось, а сам он едва ли был в ясном состоянии. Разве от обычного одеяла такое может быть? Вольт укладывает между ними плюшевого Пабло, тихо посмеиваясь: — Ты будешь его мамой. — Пока шел сюда не только бутон потерял, так ещё и башкой ебанулся? — Мортис скептично выгибает бровь, упираясь руками в чужую грудь, потому что склоняются к нему явно не для того, чтобы обнять. — Научи меня готовить жареные пельмени! Оба замирают, удивленно смотря друг другу в глаза. Один удивлен скорее тому, насколько громко из-за волнения озвучил свою просьбу, а второй удивлен, что вообще смог услышать от своего парня такое. В комнате настала тишина. Они ещё с пару секунд молча прожигают друг друга взглядом, после чего Вольт закрывает лицо ладонями и отворачивается к стене. Мортис, мягко говоря, в шоке. Что только что произошло?! — Ты чего? Я обидел чем-то? — пытается убрать руки от чужого лица, чтобы понять, в чём дело, но его слабо отталкивают. — Тебе плохо?! Погоди, я вызову скорую! — Да всё заебись, расслабь зад. Я просто… ну, типа ты неожиданно предложил. Я ещё никого не учил этому… блять, в общем, иди на кухню, — поворачивается, больше не пряча лицо. Сразу становятся заметны чуть покрасневшие глаза. — Стой-стой, ты разревелся из-за того, что я предложил научить меня жарить пельмени? — сначала издает смешок, а потом и вовсе начинает громко смеяться, едва ли не задыхаясь от нехватки воздуха. Просьба научить готовить жареные пельмени… Это ли не самая глупая причина для слёз? Он уходит на кухню только после того, как в него кидают подушку, держась рукой за разболевшийся из-за длительного смеха живот. Мортис читает ответы Вольта в чате(конечно же не забыв перед этим написать о ситуации со слезами из-за пельменей), чувствуя укол вины. Как он и думал, с ним в отношениях не счастливы. Стоит ли вообще всё это продолжать? Как только слышатся приближающиеся шаги приходится натянуть на себя улыбку, записывая голосовое про придуманное шоу. Вольт не в восторге от такой затеи, поэтому недовольно кричит, когда ему в очередной раз не удосуживаются подать сковородку. Мортис запинается, тут же пряча начавшую трястись руку за спину, и сводит всё в шутку. — В этот прекрасный февральский день, в праздник всех влюбленных, меня бросили. Я больше не верю в любовь и прошу не задавать душещипательные вопросы, — говорит грустным голосом, пока записывает голосовое. На самом деле, грусть из себя выдавливать даже не пришлось. — Ты ахуел? — слышится за спиной, — Какой «бросили» нахуй? — Нет, не ахуел, я просто.. — не понимает, почему к нему подходят слишком уж близко. — Ты что делаешь? Эй, Вольт, прекра… Запись голосового прерывается, а слова тонут в поцелуе. Мортис жмурит глаза, упираясь руками в чужие плечи, надеясь оттолкнуть, но ничего не получается. Его только сильнее вжимают в подоконник, возле которого он всего мгновение назад плакался в голосовое, одновременно с этим прикусывая губу. Он шипит от боли, отворачивая голову в сторону, и закрывает лицо трясущейся ладонью. — Ты.. ты идиот! Прекрати так делать! — просит, прилагая большие усилия к тому, чтобы скрыть подступающую истерику в голосе. Мысленно призывает себя к спокойствию, ведь он и так тянет их отношения ко дну, а соплями-слезами из-за обычного поцелуя сделает только хуже. — Я не понимаю, блять, что не так! Почему мы не можем просто нормально пососаться? Если тебя что-то не устраивает, то так и скажи, хули тянуть? — Вольт отстраняется, запуская руку в свои светлые волосы. — Всё так, правда! — Мортис дёргается, хватаясь за рукав белой рубашки, которая действительно помялась после их совместного «отдыха» с плюшевым Пабло. — Я просто… Если хочешь, можем поцеловаться. — Раз всё нормально, то почему тянул так долго? — Не умею целоваться, — жмёт плечами, — хотел поцеловать тебя так, чтобы ты ахуел, но пока сценарий не готов, к сожалению. — Тупица, — снова склоняется, обхватывая ладонями чужие щёки. — К хуям сценарии. И Вольт целует, убирая мешающуюся фиолетовую прядь за ухо. Мортис прикрывает глаза, позволяя терзать свои губы так, как душе будет угодно. Он прислушивается к своим ощущениям: да, это безусловно приятно, целоваться с человеком, которого любишь, но не в том случае, когда ты просто позволил от безысходности, а не захотел. Иначе Вольт бы просто ушел, он понял это по его недовольному тону. Ушел, оставив в очередной раз одного. Даже не обращая внимания на то, что сегодня, между прочим, День влюбленных. Потому что это в его характере – уходить, когда что-то идет не так, как ему хочется. Мортису отпустить бы, ведь так будет лучше, но рука сама собой потянулась, не желая отпускать. И целует Вольт тоже в своём характере – грубовато, напористо, безоговорочно забирая право вести себе. Кусает губы, благо, не так больно, как в первый раз, тут же проводя по местам укусов языком. Сжимает бока, притягивая к себе ближе. Убедив себя в том, что это ради их отношений, Мортис жмурится сильнее, царапает от волнения ладони пальцами, и приоткрывает рот, чем тут же пользуются. Он смутно помнит вечер Нового года, смутно помнит его прикосновения с поцелуями, зато прекрасно помнит опустошение, настигнувшее его после. В этот раз будет так же? Не сложно потерпеть, лишь бы только Вольт остался довольным. Приходит в себя только тогда, когда его настойчиво тащат в комнату. — Погоди, куда? — спрашивает, отстранившись с характерным чмоком. Спотыкается, тихо выругавшись, благо, его удерживают от падения. Вольт молча укладывает его на кровать, забираясь сверху. Мортис напрягается всем телом, упираясь подрагивающими руками в чужие плечи, но его лишь целуют, забираясь руками под футболку. Он протестующе мычит, потому что на такое его спокойствия точно уж не хватит, а Вольт будто не понимает и тащит его футболку наверх, намереваясь снять. — Хватит! — отворачивается, отталкивая Вольта от себя. — Ну блять, взял и весь кайф обломал! — Ничего страшного. Мортис меланхолично смотрит в потолок, приводя дыхание в норму. Они поцеловались. И он снова чувствует опустошение, потому что Вольт хоть и выглядит вполне довольным, но явно не остался удовлетворенным полностью, раз «взял и весь кайф обломал!». Записав в чат голосовое, он отправляет «шеф-повара» готовить пельмени, а сам сворачивается в калачик, прижимая коленки к груди. Не получается. Ничего у них не получается. Заплакать бы, чтобы хоть немного стало легче, но Вольт не поймёт. Не хочется сваливать на него все свои проблемы, которые и не проблемы вовсе, а лишь навязанные разумом страхи. Может, стало бы легче, если бы он почаще слышал «ты мне нравишься», «ты мне очень дорог». Про «я люблю тебя» пока не заикается, потому что Вольт явно ещё не чувствует таких глубоких чувств, в отличии от него самого. Это нормально, Мортис не требует их раньше времени, но ведь «ты мне дорог», «я тебя ценю» можно? Он не слышал таких слов ни разу за всё время отношений. Значит, Вольт не ценит, не дорожит?… Приходится вернуть себе беззаботный вид, снова записать голосовое про глупое шоу и сесть за стол, ожидая, когда всё приготовится. Похоже, Макс не врала, когда говорила о умениях её брата в плане жареных пельменей, поскольку запах на кухне стоял безумно аппетитный. Остаётся только надеяться, что после дегустации они коллективно не отравятся.                               * На улице по-февральски холодно. Очень. Будучи даже в пуховике, который размером больше, чем он сам раза в три, в шапке, натянутой чуть ли не до самых глаз, и шерстяном шарфе – Мортис мёрзнет, завистливо поглядывая на Вольта, у которого из верхней одежды только расстёгнутая куртка. Как это работает? Почему у одного сейчас отмёрзнет зад, в то время как другой идёт с таким довольным видом, будто на улице не минус двадцать восемь, а плюс. Вольт посмеивается, натягивая капюшон пуховика Мортиса ниже. — Не смешно, су-ука! — злится, натягивая шарф выше. Он уже раза четыре за последние десять минут проклял этот билет на фильм, из-за которого, собственно, сейчас страдает. Зачем вообще согласился? Вполне можно было посмотреть фильм дома… — Пиздец, как тебе не жарко? Я от одного взгляда на тебя хочу включить кондёр с холодным воздухом, — Вольт демонстративно начинает махать ладонью, будто пытается хоть немного себя остудить, за что получает подзатыльник. — Бля, ты ещё и варежки напялил! — Умничать будешь в больнице, когда уколы в жопу назначат, — фыркает, показывая средний палец, но совсем забывает, что из-за варежек на руках ничего не будет видно. — Ну это понятно, а руку зачем мне показываешь? — снова смеется, всё же понимая, какой жест ему был показан, и не упускает возможности поддразнить. Так проходит весь их путь до кинотеатра. В итоге они успевают занять свои места на, как Вольт и просил, задних рядах буквально за пять минут до начала показа. Мортис неМного волнуется, прижимая к себе ведёрко попкорна сильнее. Его всё ещё не отпускает сегодняшняя ситуация, а теперь они на задних рядах в кинотеатре, где через считаные минуты погаснет свет, и никто не будет видеть чем они занимаются. Одному Вольту нормально: сидит, набивая рот попкорном, параллельно с этим листая что-то в телефоне. — Пиздец, ты просто посмотри, — Мортис вздрагивает, когда ему суют телефон чуть ли не в самое лицо, — эти ебланы взяли в катку Эль Примо, он здесь ну вообще ни к месту. Мне интересно, как там поживают их мамаши в канаве. — Вольт! Сейчас даже второклассники про матерей не шутят, а ты в следующем году совершеннолетним станешь. — Кристально поебать. Рубиново похуй. Алмазно насрать. Изумру… Его прерывает выключившийся свет и появившаяся на экране картинка. Они замолкают, фокусируя внимание на фильме. Уже спустя минут десять Мортис понимает, что ему скучно. Колетт непризнанный гений, потому что кто же ещё, кроме неё, додумается покупать билет на боевик в такой праздник. Он скучающе хрустит попкорном, подперев щёку ладонью. Зато Вольту походу понравилось: наверняка(из-за отсутствия света толком ничего не рассмотреть) смотрит в экран внимательно, раз даже телефон убрал. Может быть, это хорошо, ведь есть возможность подумать о своём, привести мысли в норму. Хотя как тут успокоишься, если предмет волнения сидит рядом. Вряд ли у Мортиса получится пережить без последствий ещё один такой поцелуй, а словить паничку не очень хочется. Он даже сам себе порой удивляется – откуда такая бурная реакция? Что плохого в поцелуе? Его же не убивают, в конце концов. Правда, удивление быстро сменяется пониманием суровой реальности: это Вольт сделал его таким. Своими поступками, словами, которые вроде бы и шутка, но бьют больно, оставаясь в памяти надолго. Он уверен, будь они вместе ещё до всей этой хрени, произошедшей между ними – их отношениям могли бы многие позавидовать, ведь они понимали друг друга лучше, чем кто-либо другой, а это ли не показатель хороших отношений? Да, было бы прекрасно: они бы много-много гуляли, крепко-крепко обнимались и целовались-целовались без всяких страхов. Мортис чувствует себя единственным виноватым, потому что именно из-за него всё идет ко дну. Он не был достаточно интересным раньше, раз Вольт предпочёл ему новые знакомства, он сделал что-то не так, раз Вольт начал шутить про его легкодоступность, и даже сейчас он словно обуза, мешающая их отношениям развиваться. Стоит ли вообще держаться за эти отношения, в таком случае? Вдруг с ним вообще встречаются из жалости. А может, к нему даже не чувствуют ничего романтичного, просто влияние момента, которое переросло во всё это. Ведь правда, Вольт ранее никогда не зарекался о своём интересе к парням, и ни с того, ни с сего начинает отношения с ним, с Мортисом. С тем, кого он высмеял в восьмом классе просто так, потому что захотел. Точно.. это всё просто огромный розыгрыш, либо спор? Если спор, то сколько за него пообещали? Сколько он стóит?… В какой-то момент Мортис чувствует ладони на своих щеках, аккуратно поворачивающие его лицо в свою сторону. От Вольта пахнет карамельным попкорном и почему-то улицей. Его губы сладкие, наверное, у самого Мортиса такие же, а язык ловко проскальзывает внутрь, встречаясь с другим. Ладони с щёк опускаются ниже, принимаясь поглаживать шею и задевать пальцами кончики волос, а потом ещё ниже, останавливаясь на груди. Ну конечно, глупо было надеяться, что сидя в кромешной темноте на задних рядах ничего подобного не произойдёт. Нет, второго такого раза за день выдержать не получится, как бы не хотелось. Просто… вдруг все догадки верны и над ним просто шутят? Просто используют, не желая строить что-то серьезное в будущем? — Хватит! — кричит достаточно громко, чтобы к ним начали поворачиваться недовольные посторонним шумом зрители. Ведёрко с попкорном(которого, благо, осталось чуть-чуть) валится на пол, рассыпая всё содержимое. Мортис бы посочувствовал уборщице, извинился, может быть, убрал бы за собой сам, но всё что он может сейчас – уйти быстрым шагом из зала. Трясущимися руками трёт губы, в надежде стереть сладкие поцелуи, правда фантомные прикосновения всё равно чувствуются. Напрочь забывает про пуховик и усилившийся к вечеру мороз на улице, выходя из помещения прямо так – в безразмерном худи и джинсах. На улице куча людей, спешащих по своим делам, ещё больше машин, ездящих туда-сюда, так почему же ему кажется, будто он совсем один в этом мире? Холодно. Так холодно, что даже не понять, это на улице или в его душе. Хотя нет, душа у Мортиса хоть и изранена испытаниями, посылаемыми жизнью, но она тёплая, тщетно верящая в излечение. Слезинки, которым удалось скатиться по щеке, быстро замерзают, неприятно стягивая кожу. Плечи дрогнут. Уже не понять от слёз это или холода. Наверное, всё вместе. Он пытался. Он правда пытался вывезти, но это оказалось слишком тяжело. Было бы лучше, будь у него где-то на теле кнопка, способная отключать мысли. Тогда всё пошло бы лучше. — Вот ты где! — слышится за спиной, — Чего убежал? Весь попкорн рассыпал, придурок. Скажи спасибо, что я в гардеробной и твой ебучий пуховик забрал. — Давай расстанемся, — сказать это оказалось намного проще, чем ожидалось. Даже легко как-то, что ли. Будто давно заученная речь. Мортис не поворачивается, не забирает свой пуховик, потому что если он заболеет смертельной пневмонией будет очень даже неплохо. — Чё? — Вольт останавливается в паре шагов, — Сделаем что? — Расстанемся. Давай расстанемся. — Ты ебанулся? Кажись, у тебя паническая боязнь темноты, или как там эта хуйня называется, после которой начинаешь бредни нести, — обходит, вставая напротив. Но Мортис отшатывается, не позволяя прикоснуться к себе. Только сейчас Вольт замечает покрасневшие глаза и напрягается, всматриваясь в лицо. — Ты плакал, что ли? — Не трогай меня! Отпусти, Вольт, прошу, давай разойдемся, — психует, отходя на пару шагов назад. В него едва не врезается идущая женщина, но ему всё равно. Всё, чего сейчас хочется – оказаться в тепле и душевном спокойствии. — Блять, какого хуя? Что случилось, объясни! — Ты... Боже, ты бы знал, как я тебя ненавижу, — Мортис всё-таки решается посмотреть Вольту в лицо, не замечая там ничего, кроме непонимания. — Я любил тебя, знаешь? Всё это время любил. Любил даже когда ты шутил про меня хуевые шутки, не думая о том, что мне может быть неприятно. Любил после Нового года, когда ты воспользовался мной, бросив в итоге одного. И знаешь что самое хуевое? — хмыкает, в очередной раз осознавая всю свою никчёмность. — Я любил тебя уже тогда, в восьмом классе, помнишь? Ты высмеял меня со своими новыми дружками, даже не извинившись в итоге. Да ты представить себе не можешь, что я чувствовал! Мне было так больно, а ты… а ты плевать хотел на это, закидывая меня мега смешными шуточками. — Блять, это… — Мортис жестом призывает его замолчать, потому что пришло время. Раз расставание неизбежно, то он должен рассказать причину. Несмотря на то, что, кажется, скоро свалится от холода. — А теперь ты вернулся в мою жизнь, требуя к себе внимания. Требуя поцелуи, объятия… Ты никогда не задумывался о том, что я чувствую после всей той хуйни, которую ты творил? Я боюсь тебя, Вольт! Боюсь твоей реакции, боюсь твоего осуждения, боюсь, что ты снова от меня отвернешься! — всхлипывает, растирая мокрые щёки одеревеневшими от холода руками. Несмотря на просьбы не трогать, Вольт прижимает Мортиса к себе, пытаясь закутать в свою куртку(впервые пригодилась привычка ходить нараспашку), а спину прикрывает его собственным пуховиком, таким образом обеспечивая тепло со всех сторон. — Грейся. Прошу, не замерзай. — Т-ты совсем оглох? Я просил не трогать меня! — ворчит, пытаясь выбраться из объятий. — Бля-я, почему не сказал мне сразу? Я всё смотрел на твою реакцию, но ты всегда выглядишь беззаботным шутником, думал, ты не так серьезно всё воспринимал. Пиздец, я… Блять, прости меня, — целует в фиолетовую макушку, прижимая к себе ближе. — Не хотел, чтобы ты узнал, прости. Думал, у меня получится справиться одному, но мы слишком разные и это всё усложняет. Ты ведь даже ни разу не сказал, что дорожишь мной… Скажи честно, пожалуйста, ты поспорил на меня? Или просто шутишь? Перестань мучать, прошу, — дрогнет от подувшего ветра, и Вольт это замечает. — Скамейки есть поблизости? — Ч-чего? Я задал вопрос, а т-ты… — Просто скажи: есть или нет. Мортис оглядывается по сторонам, шмыгая носом. Страхи с новой силой окутывают его, потому что это явный уход от темы. Значит, он прав? Всё между ними – спор? Вольт, заметив явную задумчивость на чужом лице, вздыхает, начиная одевать на него пуховик. Не чувствует сопротивления, но это ничуть не облегчает задачу просунуть заторможенные из-за холода руки в рукава. В итоге, получив награду «лучший папа года, сумевший одеть заледенелого ребенка в пуховик», натягивает шапку(жаль без махрового помпона). Мортис не понимает, почему земля вдруг перевернулась и теперь он смотрит на вечернее небо, с которого падают миллионы снежинок. А когда осознает, что произошло, испуганно хватается за воротник распахнутой куртки. — Ты чего д-делаешь? Отпу-усти меня! — Я бы пошутил про то, что несу тебя к алтарю, но не думаю, что сейчас подходящий момент для шуток. Вольт всего лишь доносит его до ближайшей лавочки и усаживает к себе на колени, начиная завязывать шарф. — Короче, слушай меня и не перебивай, ладно? — обхватывает ладонями краснющие из-за холода щёки, смотря прямо в глаза. — Выкинь из головы всю эту хуйню про спор, розыгрыш и всё-всё, что ты там ещё себе надумываешь. Встречаться с тобой – чисто моё желание, потому что ты мне нравишься. Очень сильно, Мортс. Я был таким уебаном, когда повёлся на свое желание стать крутым, общаясь с параллелью, при этом бросив тебя. Прости, блять, мне правда очень жаль. Я хотел потом найти тебя, чтобы извиниться, но ты избегал меня, скрываясь в толпе. Столько раз блять уже пожалел о своей минутной слабости, из-за которой потерял единственного близкого человека, — вздыхает, поглаживая фиолетовые волосы, на кончиках которых появилась изморозь. — Я втрескался в тебя раньше, чем в этот Новый год, просто тот поцелуй рассеял все мои сомнения. Ещё та идиотская ссора… Испугался, что снова потеряю тебя. Я ни с кем не встречался, понимаешь? Поэтому не разбираюсь во всей этой любовной хуйне. Ты не говорил ничего и я думал, что всё хорошо, но… Но в итоге тебе было хуёво всё это время. Прости. Мортис слушает внимательно, даже затаив дыхание, а когда слышит шмыганье носом, удивлённо всматривается в чужое лицо. Он.. плачет? — Я понимаю твое желание расстаться, мне бы тоже захотелось послать нахуй такого уебка, но, пожалуйста, если ты хоть немного веришь в нас, дай мне второй шанс. Я не хочу снова жить без тебя, — Вольт соприкасается своим лбом с другим, прикрывая глаза. — Хочешь, я перестану общаться со всеми ебланами из параллели? Хочешь, перестанем видеться на неопределенный срок? Хочешь, я буду извиняться за каждый свой проёб? Всё что хочешь сделаю, только не уходи. У Мортиса в голове пусто. Казалось бы, столько эмоций, а значит и слова сами собой в голове появляться должны. Он просто смотрит на то, как с светлых ресниц скатываются слёзы, стремительно превращающиеся в льдинки. Выходит, не одному ему сейчас плохо? Руки сами собой тянутся стереть влагу с щёк, но Вольт перехватывает его руку, прижимая к своим губам. Мортис наблюдает, как его руку пытаются согреть тёплым дыханием, подавляя желание расплакаться. Действительно ли всё так, как ему сказали, или это просто сладкие речи? Были ли слёзы искренними, а не дешевой манипуляцией? Стоит ли вообще довериться в самый последний раз, если вероятность успеха один процент из ста? — Мне кажется, — тихо говорит Вольт, поднося к губам другую руку, — что ты и есть то самое саншайн в моей жизни, о котором говорит англичанин на уроках. — Я люблю тебя, — вырывается быстрее, чем он успевает осознать, и теперь лишь кусает нижнюю губу, ожидая реакцию. Если над его признанием сейчас рассмеются, доставая из кармана телефон с включенным диктофоном, клянётся, что начнёт снимать мерки для гроба. Но Вольт не смеётся. Смотрит в глаза серьезно, высматривая что-то, известное только ему одному, а после обнимает крепко-крепко. — Спасибо. Спасибо, я всё исправлю, обещаю. Не буду давить на тебя, мы будем развиваться маленькими шагами. Я сделаю нас счастливыми, слышишь? Только прошу, говори со мной. Делись всеми своими страхами. Делись переживаниями и сомнениями, иначе всё улетит в канаву. — Я… Постараюсь, — обнимает в ответ, и на душе наконец-то становится легче. Все его страхи были напрасны. Нужно всего лишь перебороть себя, перестать бояться открывать душу, дабы избежать последующих недопониманий. — Фильм хуйня, кстати, — слышится в самое ухо после минуты их молчаливых объятий. Мортис соглашается, делая вид, будто не понял совсем, как тому было интересно. У них всё будет хорошо, Вольт ведь обещал. Не поверить ему просто не получается. Вина тому то ли слишком наивная любовь, ослепляющая разум, то ли абсолютная безысходность в голубых глазах и умоляющее «не уходи».