Надломленный и Зацикленный

Кое-что поражало Хоба в Дриме больше всего — его молчаливый уход от ответов. Наверное, было бы странно, если бы он выдал почти незнакомому любовнику ответы на все вопросы одномоментно, но Дрим практически ничего о себе не рассказывал. Спустя шесть недель их довольно частых встреч, Хоб знал лишь тот минимум, который положен одноразовому любовнику и ещё чуть-чуть сверху — в виде исключения. Информацией гораздо больше делилась сестра Дрима — Тана, с которой Хоб довольно живо переписывался в вотсапе и несколько раз пил эль в Новой гостинице в выходной. Она тоже не сильно распространялась, но с другой стороны Хоб не задавал лишних вопросов и не настаивал. С Дримом его отношения были весьма странными. Меньше чем возлюбленные, меньше чем партнёры, но больше чем любовники. Так казалось Хобу. Несколько раз в неделю они виделись у кого-то из них дома, трахались и разбегались. Пару раз смотрели фильм, несколько раз ужинали — Хоб готовил те блюда, что предпочитал Дрим и потому ему впервые довелось увидеть, как его любовник наслаждается едой. Не то чтобы он называл себя отличным поваром, но он старался. Однажды он пригласил Дрима в парк — была отличная погода. Тот пришёл хмурый, как впрочем и всегда, с булкой, и стал кормить голубей, практически игнорируя Хоба и его болтовню. Ему не нравилось на улице, не нравилось быть среди людей и только чёрный ворон, который пристроился к их компании, почти у самого выхода, его немного развеселил. Ворон вместо того чтобы летать неловко ходил по траве, наклонял голову и смотрел на них с каким-то издевательством. Он позволил Дриму погладить себя пальцами по макушке, прежде чем улететь. Дрим не менял своего поведения ни на один день, однако Хоб обнаружил, что проведя с любовником довольно много времени, он может читать его крохотные проявления эмоций. Полуулыбки, нахмуренные брови, недовольный взгляд, вытянутые губы, короткие ухмылки. И тон его голоса лишь немного, но менялся в зависимости от того, о чём и как они говорили. Честно говоря, он рисковал к этому привыкнуть. Трижды за эти несколько недель его приглашали «выпить кофе» или «сходить на ужин» женщины из университета, его коллеги, но Хоб всегда им мягко отказывал — думать таким образом о ком-то кроме Дрима не выходило в упор. Это не была какая-то неземная любовь, но смесь интереса, симпатии и даже какой-то привязанности могли вырасти до чего-то стоящего, Хоб прекрасно знал, как это работает. Так же как и знал, что Дриму этого не нужно. Они поговорили об этом после третьего или четвёртого дня, и Дрим выдал запрос о физической близости, но явно не эмоциональной. И Хоб видел это — видел его одиночество насквозь и понимал прекрасно, что не так уж и много людей, которые бы терпели такое прохладное отношение к себе, пусть даже и ради отличного секса. Люди обычно искали эмоционально открытых партнёров. Ну или как минимум тех, кто ответил бы на вопрос «как тебя зовут?». Это было смешно в самом начале. Он спрашивал, кажется, уже сто раз, натыкаясь на стену молчания и отчуждения. Это перестало быть смешно уже через две недели и стало как-то тоскливо. Он не давил на Дрима, он не спрашивал у Таны, но ощущение недоверия к нему не давало спокойно и счастливо жить. К счастью, работа отлично отвлекала его. Живые дискуссии с заинтересованными студентами реально стоили того, чтобы приходить в университет в чёртову рань, особенно после того, как он не спал пол ночи, кувыркаясь с Дримом. Сегодня он рассказывал о Карле I и его казни и дискуссии особо не было. Традиционно для утренней лекции его слушали в лучшем случае первые два-три ряда, галёрка спала, а средние просто занимались своими делами. Когда гул достиг громкости, что его самого стало едва слышно, он сел на стол и замолчал, глядя на аудиторию. — Поделитесь пожалуйста чем-нибудь интересным, — со смешком сказал он, когда студенты наконец заметили, что он замолчал и сами затихли, — Мне тоже не нравится эта тема. Но я заложник программы. Наглецов на этом курсе было будь здоров. — В галерее Хикмана выставка картин художника, работающего над целым циклом картин гиперреалистичного фэнтези, мистер Гэдлинг! — крикнул один студент с галёрки, — Это очень интересно! — Гораздо интереснее истории, полагаю, — ухмыляется Хоб, вставая и собираясь продолжить лекцию, но с галёрки снова раздается голос: — У Дрим-лорда крутые картины, сэр! Хоб замер. Совпадение? Даже по описанию работ совпадало, и потом, имя. — Дрим-лорд? — переспрашивает он на всякий случай. — Это псевдоним художника. Это, конечно, не совпадало с инициалами его любовника, но шанс, что это была его выставка был довольно большой. — Что ж, спасибо за информацию, я обязательно схожу на выставку, — он улыбается студентам и кивает. До конца остаётся всего пятнадцать минут и он прекрасно понимает, что никто не станет его больше слушать. Он отпускает студентов и идёт в местный кафетерий, чтобы выпить чаю, немного отдохнуть и погуглить выставку. Галерея Хикмана, с десяти до семи вечера на протяжении трех недель. Он хмыкает, и отправляет Дриму сообщение с предложением пойти вместе в галерею, на что в течение буквально минуты получает исчерпывающее «нет» и ухмыляется сам себе. Ладно, по крайней мере теперь Дрим отвечает на его сообщения почти сразу, а не спустя день или два, как то могло быть в начале их знакомства. Галерея довольно далеко, но даже после собственных пар он успеет туда ненадолго заглянуть. На самом деле Хоб уверен, что ему хватит буквально несколько минут посмотреть на одну картину, чтобы понять, что она принадлежит руке его любовника (или не принадлежит и это всё забавное совпадение, тогда он просто посмотрит на картины). Но времени было достаточно, а впереди было ещё два семинара.

***

— Морфеус… — Нет. Почему мне нужно повторять так много раз? — с ноткой бессильного раздражения почти шипит мужчина на сестру. Делириум не впечатляется и не сдаётся. — Это твои картины! — обвиняюще и самую капельку истерично почти кричит девушка, — Люсьен очень, очень тебя просила. Мэттью умолял тебя прийти. Дрим лишь складывает руки на груди и вытягивает губы — признак недовольства. На нём только футболка и боксеры — он с трудом успел надеть это, когда сестра ворвалась в его квартиру. На секунду он забыл, что дал ей ключи, и подумал что она сломала замок входной двери. Это был сотый разговор о походе в галерею, где с сегодняшнего дня была выставка его картин из цикла Грезы, но он не был намерен там появляться. Люсьен никогда не делала официальной презентации, но она всегда утверждала, что это поспособствует продажам и посещениям, если они смогут объявить, что сам художник присутствует. Пару раз он был там, почти инкогнито, и общался лишь с несколькими, кто пожелал приобрести его работы. Официальные мероприятия приводили его в состояние чистого ужаса вплоть до панических атак, но он не мог сказать этого Люсьен и потому выбирал традиционный для себя вариант «не люблю людей». Сейчас на него кричала Делириум и это было неприятно, но не настолько, чтобы пойти в людное место. — Ты же знаешь, я не хожу туда, где больше десяти человек, — шипит он. — Я готова поспорить, что в клубе их было больше ста, — фыркает сестра. — Им не было до меня дела, — хмыкает он, однако про себя отмечает, что она права. В том месте было мало удовольствия, но там он встретил Хоба и это объективно стоило пары часов неприятного липкого ощущения тревоги. Хоб компенсировал это в ту же ночь, когда заставил его страх умолкнуть впервые за почти два десятилетия. Сестра вздыхает и смотрит на него серьёзно. — Ты же осознаёшь, что это не нормально? Спустя шестнадцать лет ты всё ещё… Его голос грохочет: — Я не буду об этом говорить! — он разворачивается и уходит в другую комнату, хлопнув дверью. Валится на постель и укрывается пледом с головой. Он дышит так, как его когда-то учили, чтобы унять панику и через несколько минут это срабатывает и он немного расслабляется и успокаивается, глядя в темноту. В квартире тишина. Делириум ушла, так ничего и не добившись. Его телефон вибрирует и он берёт устройство в руки, чтобы проверить сообщения. Их переписка не так чтобы длинная, но он старался быть точен и по возможности вежлив с Хобом. «Не хочешь сходить со мной в галерею, на выставку живописи?» — спрашивает его любовник и Дрим почти истерично смеётся в пустоту спальни. Он отвечаешь лишь короткое «нет», прежде чем кинуть смартфон в другой конец кровати и подняться, с постели. Лучше ему быть в мастерской. Нужно доделать Голд и Коринфянина. Ему в голову вдруг пришло, что вместо глаз у этого кошмара должны быть зубы.

***

Под каждой из работ было нацарапано крохотными буковками М.Э. и одного этого было достаточно, чтобы понять, что это работы Дрима. Кроме, конечно, очевидности — это были абсолютно «его» фантастические пейзажи, архитектура, животные. Цикл назывался «Греза», что было крайне занимательной игрой слов. Поразительная чёткость творений прослеживалась в каждой работе, хотя они были выполнены в разных техниках и вариациях. Он прогулялся, чтобы рассмотреть все работы. При этом вглядывался в каждую так долго, что не заметил как время работы галереи подошло к концу, а он всё ещё стоял около уже знакомой работы, которую он видел в мастерской Дрима. Прекрасный замок, невероятный в своей реалистичности, будто это было фото волшебной страны, сделанный на лучшую камеру из существующих. Даже не будь внизу подписи, Хоб бы всё равно узнал эту картину. — Вам приглянулась эта работа? — спросил его женский голос и он чуть вздрогнул от неожиданности. Темнокожая женщина в фиолетовом сюртуке смотрела на него с очень мягким выражением лица. Он улыбнулся ей и кивнул. — Потрясающая. Просто…слов нет, — он посмеивается и качает головой. — Это замок Песочного человека, короля снов и кошмаров. Вход охраняют каменные статуи: пегас, дракон и горгулья. Считается, что они не пропустят сновидца с дурными помыслами. Хоб улыбается, вглядываясь в маленькие фигурки статуй. Пегас был очарователен. — Я видел работу ещё не законченной и она была очень хороша, но это шедевр, — восхищённо говорит Хоб, всё ещё продолжая улыбаться и наконец разворачивается к женщине полностью. На её бейджике имя — Люсьен Рейвен, и Хоб улыбается ей ещё ярче, узнавая имя. — Простите…вы видели её незаконченной? Вы знаете художника? — она кажется сбитой с толку и шокированной одновременно. И Хоб может это понять — Дрим не то чтобы социальный человек. Он и в клубе-то оказался из-за шантажа Таны. Не удивительно, что коллеги его любовника не могли поверить. — Мда, — хмыкает он, — был в святая святых. Предложил ему сегодня пойти со мной, но…— он смеётся, — ходить куда-то не его формат. Люсьен всё ещё молчит и смотрит на него широко открытыми глазами. — Вы, должно быть, шутите…— шепчет она. Хоб хмурится и пожимает плечами. — Мы общались. Я попросил показать свои работы и он привёл меня в космическую мастерскую. Там действительно стены — космос. Я не спрашивал, но думаю, он сам расписывал. — Это…невероятно! — шепчет Люсьен и затем широко улыбается, — сперва я подумала что вы ошибаетесь или лжёте, но такое чёткое описание мастерской. Вы и правда знакомы с Дрим-лордом. — Я зову его просто Дрим, — бормочет Хоб, доставая завибрировавший телефон, — вспомнишь солнце — вот и лучик. Простите, мисс Рейвен. Мне было очень приятно познакомиться. Он почти сбежал от женщины, довольно живо выходя из галереи. На самом деле, он боялся сболтнуть о Дриме лишнего. Зная, какой это закрытый человек, он и правда не хотел распространяться. И тем более называть своё имя. Однако самому Дриму он однозначно скажет где сегодня был и выразить всё своё восхищение его талантом не только эмоционально, но и физически.

***

У Дрима была очень мягкая кожа. И бледная. И почти безволосая. Он нисколько не был похож на женщину, но он был очень худощавым, так что казался хрупким и вызывал у Хоба интуитивное желание защитить. Защищать его было не от кого, тем более когда они оба были в постели, в спальне Дрима. Руки Хоба были зарыты в чёрные пряди любовника и тот фактически лежал на нём сверху, успокаивая своё дыхание после спонтанного и довольно интенсивного секса. — Я уверен, мы собирались поужинать, — хмыкает Хоб и касается губами макушки Дрима. Бурчание нельзя интерпретировать никак, но любовник не шевелится и подниматься не особенно хочет, — Я принёс тебе Голубую лагуну. Нужно только добавить лёд и будет отличный коктейль, — продолжает он уговаривать мужчину, будто ребёнка. Дрим вздыхает, но с места не двигается. — Всё хорошо? — наугад задаёт вопрос Хоб. — Нет, — наконец отвечает Дрим и это заставляет волноваться. Сделал ли он что-то не так? Причинил боль? Всё его тело напрягается и любовник это ощущает, так что поднимает взгляд наверх: — Не с тобой. Ты не сделал ничего плохого. Это моя семья. Родители хотят меня видеть на благотворительном балу с их партнёрами. И если я откажусь который год подряд, то снова будет скандал, — он наконец поднимается. Взгляд Дрима блуждает по комнате и не останавливается на любовнике. Хоб хмыкает и чешет подбородок. Он был на самом деле плохим советчиком в таких вопросах. А впрочем, совета у него никто и не спрашивал. — И что ты решил с этим делать? — вместо совета или комментария спрашивает он. Дрим тяжело и длинно вздыхает и выпячивает свои губы снова. — Очевидно, мне придётся вытерпеть несколько часов ада, чтобы избежать семейных склок. Когда я там был прошлый раз, я перессорился со всеми братьями и сёстрами. Ну, кроме Делириум, которая не явилась. Таната быстро меня простила, но остальные… Хоб несколько удивлён таким откровенным рассказом. Однако Дрим больше ничего не говорит, только поднимается и накидывает халат поверх футболки, которая всё ещё на нём. За много недель их секс-марафона, который ни одному не надоедал, он так и ни разу не разделся полностью. У Хоба было несколько догадок, но все они звучали дико. Сам Хоб щеголял по его дому абсолютно обнажённым и это не было проблемой, потому что едва ли хоть сколько-нибудь смущало его любовника. Но он тоже оделся и как оказалось — не зря. Едва они оба вышли в гостиную, раздался дверной звонок, громкий и неприятный, так что и Хоб и Дрим поморщились на мгновение. К Дриму порой могли прийти доставщики еды или товаров из интернет-магазинов, где, как оказалось, Дрим покупал вообще всё, от носков до моющих средств. Так что это не стало новостью, несмотря на то, что они никого не ожидали сегодня. Хоб остановился в коридоре, наблюдая, как мужчина открывает дверь. На пороге был кто-то, кого даже в страшном кошмаре невозможно было назвать доставщиком. Перед ним был человек, белокурый и златоглазый, в чёрном костюме с каким-то безумным количеством блёсток и ободком с кошачьими ушами. Экстравагантность внешнего вида незнакомца, однако же, сбавляла маленькая девочка на его руках. — Поздоровайся с дядей Дримом, Рози, — проворковал златоглазый незнакомец ребёнку, но когда он посмотрел на Дрима в его взгляде не было ни капли нежности, только северный холод. Дрим, тем не менее, без слов пропустил их в дом. Уровень неловкости был необычаен, хотя на Хоба даже не обращали внимания, что сейчас казалось даром. Ребёнка этого, только на вид чуть младше, ему показывала Тана. Золотые глаза было трудно с чем-то спутать, к тому же, обладатель таких же во взрослом варианте принёс ребёнка на руках. Сомнений о родительстве не было, а стало быть, это был брат (сестра? пусть будет сиблинг) Дрима. О Делириум он только слышал, но вроде как Тана говорила, что Лисса девушка двадцати лет, а человеку перед ним было явно чуть больше. Дрим между тем, опустился на корточки перед девочкой и максимально ласковым тоном, который Хоб когда-либо слышал от него, разговаривал с ребёнком. Кажется, это именно для неё Дрим делал голд, которая теперь уже была полностью готова. Он взял племянницу за руку и повёл в сторону мастерской, что было ошибкой, потому что незнакомец обратил своё внимание на него. Хоб не нашёл его агрессивным по отношению к себе, разве что только заинтересованным. — Здравствуй, — широко улыбнулся златоглазый человек. — Добрый день, — кивнул Хоб. Это был вполне реальный шанс познакомиться с роднёй Дрима и узнать о нём чуть больше, — Дрим нас не представил. Меня зовут Хоб Гэдлинг. — О, — тут же оживился незнакомец, — Хоб Гэдлинг, — повторил он, перекатывая имя на языке, — Смерть упоминала, что вы с братом общаетесь. Впервые за более чем полтора десятилетия он начал говорить с кем-то и мы все находимся в ожидании улучшений… или ухудшений, — он хмыкает, — Я Эрос. Или Страсть, если хочешь. Думаю, ты уже осознал уровень затейливости родителей. — Но твоя дочь — Роуз, — хмыкает Хоб, — очень красивый ребёнок, — говорит он нежно, улыбаясь, — с обычным именем. Страсть смеётся, чуть запрокидывая голову. — Я бы не пожелал своему ребёнку травли, которую почувствовали мы с сестрой из-за наших имён. Только Дриму всегда было наплевать на остальных, но я думаю, ты это и сам понял. Быть бойфрендом этого социофоба вряд ли верх мечтаний, правда, Хоб Гэдлинг? «Мы не пара» и «Я не социофоб» звучат почти одновременно. — Ну да, ну да, — криво ухмыляется Страсть, а затем смотрит на дочь и лицо меняется до неузнаваемости. Мягкая тёплая улыбка, — Дорогая, тебе понравился подарок? — Роуз протягивает ему Голд и Страсть с аккуратностью берёт игрушку и рассматривает, тихо хмыкая, — Довольно прилично. Милая, что нужно сказать за подарок? — Спасибо, Дрим! — улыбается она, прижимая Голд к себе, а отёц снова берёт её на руки в оберегающем жесте. — Всего доброго, — кивает Страсть, — Приятно было познакомиться, Хоб. И ты, Дрим…лучше бы тебе не упустить свой шанс на нормальные отношения с нормальным человеком. Второго такого ты не найдёшь. Они уходят, оставляя Дрима хмурым и недовольным, а Хоба в некотором оцепенении. Информации он не получил, кроме разве что имени сиблинга Дрима и того факта, что они явно друг друга недолюбливают, несмотря на то, что его любовник с очевидной теплотой относится с племяннице. — Юнити могла бы прийти с Роуз, — шипит он, отходя от двери. — Тяжёлые взаимоотношения, м? — спрашивает Хоб, особо ни на что не надеясь. — Страсть — бесплатный разносчик бед, хитростей, издевательств и подколов. Им не нравится, что я не выполняю своих обязанностей как одного из наследников, они также обвиняют меня в…– он закрывает глаза и явно сжимает зубы, — в потребительском отношении и пренебрежении. Хоб понятия не имел, что между ними произошло, но это всё казалось чем-то более глубоким обычны ссор братьев и сестёр. — В любом случае, сейчас он… — Они… — Они, — исправляется Хоб, — ничего такого не сказали. Мне показалось даже, что это было волнение по поводу твоего самочувствия. Скрытое, но всё же. — Страсти наплевать, — говорит Дрим, чуть приходя в себя, — Как и большинству других братьев и сестёр. Их просто не устраивает, что мой образ жизни не похож на их, — голос Дрима становится ниже и тише. — Или они все переживают за тебя, а ты предпочитаешь это игнорировать. — Ты ничего не знаешь обо мне и моей семье, — бросает Дрим с нотками стали. — Да, ты прав, — хмыкает хоб, — мы почти два месяца спим, а я ничерта о тебе не знаю, даже твоего имени. И это, признаться, немного беспокоит. Я не понимаю ни твоей закрытости, ни того в каких мы отношениях вообще. Не понимаю, почему ты закрываешься от всех. Ты же знаешь, я не буду уговаривать, требовать, заставлять. Я никогда этого не делал и не начну. Просто находиться в состоянии перманентной неопределённости для меня тяжело. — Всё равно все зовут меня Дрим. Прописанное в документах имя не даст тебе ничего, — начинает злится мужчина, — Тебе не нужно ничего понимать, мы просто спим вместе, это единственный вариант наших взаимоотношений. Хоб мрачнеет. — Ну это ведь не совсем правда, не так ли? — Это то, что есть. И единственное, что может быть, — настаивает Дрим, но Хоб качает головой. — Нет. Я думаю ты изменился, — он пожимает плечами, — Мы с тобой видимся не ради секса, даже если ты дорвался до него только сейчас. Нет. Я думаю дело в другом. Дрим смотрит на него серьёзно и сгладывает слюну, Хоб видит как дёргается его кадык. И хотя на лице это не отражается почти никак, он знает — Дрим нервничает. Но раз уж они начали этот разговор, его нужно закончить. — И в чём же? — Мы продолжаем видеться, потому что тебе одиноко. И тебе нужна дружба. На лице Дрима ничего не меняется, но его тело вытягивается, словно все мышцы напряглись единовременно. Его плечи, сами по себе хрупкие, становятся шире. — Ты смеешь говорить, что такому как я нужно общество такого как ты? — его глаза становятся уже, но Хоб ожидал почти какой угодно реакции, так что его не напугать. — Да, да, нужно, — повторяет он смело, глядя в лицо любовнику. — Ты ошибаешься. Мы видимся из-за секса. Но секс лишь дополнение, приятное, но вовсе не обязательное, к той жизни, что меня полностью устраивает. Мне не нужны люди. Мне не нужен…бойфренд, — он выплёвывает это слово, — мне не нужно ничего. Неужели ты, Хоб Гэдлинг, думал, что мы с тобой заведём отношения? Будем ходить за руку, в рестораны, кино, парки. Что съедемся и заведём семью? Что дальше, усыновление детей? Где мы и где дети? Хоба будто пробивает током и картинка перед его взглядом теряет чёткость. Он смотрит в никуда, а в голове набатом мелькают тяжёлые воспоминания. Больница. Похороны. Пустой дом. Искажающее сознание одиночество и боль, полный кувшин боли, который обрушивается ледяной водой на тебя. К этому невозможно привыкнуть, это невозможно терпеть, это просто убивает тебя медленно, с каждой новой мыслью и воспоминанием. — Да… — говорит он мёртвым голосом, — Где я и где ребёнок, — он пытается сглотнуть, но слюны нет совсем. Он берёт свою куртку и телефон, лежащие рядом и идёт в сторону двери, стараясь хоть немного вернуться в настоящее и начать мыслить здраво. Ему не стоит сейчас уходить, потому что Дрим нуждался в нём, даже если не признавал этого. Ему не стоит, но он уходит, потому что чувствует себя мертвецом снова — давно не посещавшее его ощущение. И сейчас он абсолютно не в состоянии больше говорить.