Надломленный и Зацикленный

Хоб ни с кем это не обсуждал. Ни с друзьями из университета, ни с Таной, ни с Дримом. Ни даже с собственной матерью, которая в сущности организовывала похороны, потому что он не мог делать вообще ничего. Кажется, его отрицание длилось дольше положенного, как и депрессия. Когда он вышел из этого ада, когда он смог принять случившееся жизнь потеряла краски и стало серой настолько, что он не выдержал и принял решение переехать в другое место, сменить работу и весь круг общения. Начать новую жизнь. Говорить о произошедшем он всё ещё не мог, хотя это, вероятно, имело бы смысл. После того как он ушёл от Дрима, ноги привели его вовсе не к себе в квартиру, а в отцовский паб, где бармен молча налил ему чистого виски. Алкоголь обжигал горло и не приносил никакого удовольствия, но с чего бы ему. Он не мог прекратить думать. Он женился в двадцать пять и они с Элеонор были очень счастливы. Она занималась дизайном интерьера. У них был потрясающий дом, который она обставляла сама, следила за всем. Каждая черта того места выдавала её характер, её стойкость и между тем нежность. Они хотели дитя и когда родился Робин, они оба пребывали в бесконечной эйфории. Ребёнок был копией Элеонор, но с его характером. Добрый, очаровательный сорванец, обожающий свои мягкие игрушки и животных. Пока Хоб в университете принимал сессию у студентов, Элеонор решила съездить к родителям, вместе с сыном и почти посреди пути, на трассе их сбила фура. Машина перевернулась несколько раз. Ему позвонили из больницы, в которую привезли Элеонор, но он не успел даже доехать, как она умерла. Ему сказали, что его сын умер ещё раньше и по приезде скорой к месту аварии он уже был мёртв. Шок длинной в несколько часов, а затем он как дурак пытался дозвониться на телефон Элеонор, не веря и не желая верить что это действительно случилось с ним, его любимой женой и их сыном. На протяжении месяца после похорон он не выходил из дома и пребывал в каком-то состоянии транса. Не мог работать, пропускал приёмы пищи и даже простейшие гигиенические процедуры, потому что у него просто не было никаких сил даже на то, чтобы встать и почистить зубы. Не сразу, но он начал приходить в себя. Осознавать, что это правда, что это случилось. И даже несмотря на весь ужас произошедшего нужно было двигаться дальше, даже если на самом деле хотелось просто упасть и выть от горя, как раненый зверь. Он выл. По ночам, дома, позволяя себе оплакать семью. А утром вставал и шёл на работу. Общался с людьми и пытался не думать. Он научился не думать и всё же, когда он приходил домой, везде ему чудились жена и сын. Всё вокруг него было ими и в конце концов он не выдержал и сбежал. После этого жить стало легче. Проще, спокойнее, лучше. Роберт Гэдлинг умер там, в больнице, со своей женой и сыном, но Хоб был весёлым парнем, отличным преподавателем, владельцем паба и человеком, который мог и умел смеяться, шутить, обладал эмпатией и хотел осчастливить людей вокруг себя. Он действительно хотел жить и не собирался умирать просто потому, что потерял всё. Даже если было тяжело, даже если когда-то его положение казалось безвыходным. Сейчас он мог дышать, мог жить и позволял себе радоваться каждому дню, потому что сам факт жизни стоил того. Выпив немного виски и заметно успокоившись, Хоб позволил себе подумать о Дриме. Его любовник повёл себя довольно некрасиво. Конечно, он понятия не имел, какие именно его слова могли бы ударить так сильно, но и в целом их диалог был странным. Надо же, как оказывается, тяжело признать факт дружбы. Хоб горько усмехнулся в бокал, делая ещё глоток жидкости и чувствуя обжигающее тепло, проходящее по пищеводу. Но в одном Дрим был прав — секс был лишь дополнением к жизни. Приятным, но не обязательным. Для Хоба, в принципе тоже. Секс с этим мужчиной был хорош, но это того не стоило. Другое дело, что Хоб к нему привязался. Симпатизировал его уму и таланту, его личности и даже редким, но чрезвычайно забавным шуткам. Привык к его едва заметным эмоциям и к тому, как комфортно было рядом с ним, словно он оказался дома. Вряд ли Дрим ощущал что-то похожее, хотя тогда, во вторую их ночь, он и сказал об ощущении безопасности рядом с Хобом. Сколько бы Гэдлинг не пытался выяснить почему и как, Дрим мастерски игнорировал вопросы, не то что давать какие-либо ответы на них. Он просто…сдался. Ну а что ему оставалось? Он обещал не давить и быть терпеливым. Но у всякого терпения есть черта. Никто, даже он, не может просто отдавать без какого-либо возврата или отзыва. Ему нравилось быть с Дримом, и это не было просто сексом. Может это и не являлось так же полноценными отношениями, но в рамки дружбы они вполне вписывались. Однако Дрим ясно дал понять, что свет дружбы не коснётся их и через тысячу лет. Вероятно, ему придётся просто принять это, не больше и не меньше. Он не будет воевать за внимание, не станет этого делать и за призрачную возможность отношений. В его семье было трое человек и двое из них погибли. Больше семьи он не хотел.

***

Привычка его сестёр и братьев являться в его квартиру без приглашения или хотя бы предупреждения начинала его угнетать. Смерть сидела за барной стойкой и пила свой имбирный чай, заедая его шоколадными конфетами, которые сама же и принесла. Дрим сидел напротив, глядя на неё мрачно и не зная, как начать разговор. — Хоб ушёл, — наконец выдыхает, стараясь не смотреть на сестру. Но чувство вины будто бы витало в воздухе. — Куда? — не поняла или сделала вид, что не поняла, Таната. — Просто ушёл. Мы разговаривали и он сказал, что я нуждаюсь в дружбе. И его предположение настолько…испугало меня, что я среагировал, кажется, не совсем адекватно ситуации. Он сказал что-то про ребёнка и ушёл. И он выглядел таким подавленным, а я не нашёл в себе силы остановить его. Таната со стоном роняет голову на руки. — Ну, почему ты всегда это делаешь? — хнычет она, — неужели признать, что не все люди мерзкие действительно так трудно? Дрим молчит и смотрит в пол. — Хоб не мерзкий, — только и говорит он. Дрим видит как она собирается с мыслями, чтобы отчитать его и он морально готовится, но Таната лишь длинно выдыхает и к счастью, говорит вообще не повышая голоса. — Если ты не очень сильно его оскорбил, то он тебя простит. Просто признай, что вы друзья. В конце концов, вы общаетесь, вы никак не связаны с работой и вам приятно вместе. Вы даже выходили вместе в парк, что для тебя почти подвиг. Это и есть дружба. Хоб добрый человек и он не склонен к тому, чтобы долго злиться и обижаться. К сожалению, его сестра не знала самого главного. Они держали между собой эти отношения и о них достоверно знала только Лисса, которая не распространялась. Страсть догадывались, но на самом деле ничего не было подтверждено. Таната не знала об этом ничего, кроме факта общения, именно по настоянию Дрима. — Всё немного сложнее. Мы с ним занимались сексом на протяжении всего времени знакомства, — объясняет он. Сестра хмыкает. — Я думала тебя такой вид деятельности не интересует. — Я тоже. Но мне стало любопытно, что люди в этом находят. Так что я попробовал и нашёл это довольно приятным. Ему не было неловко, тем более его сестра была врачом и для неё такие разговоры были чем-то слишком обыденным, но мысли о Хобе врезались в его мозг и создавали беспокойство. — Значит вы спали, — кивает Тана, — ладно. Вы взрослые люди, в конце концов. И тем не менее, когда он попросил тебя обозначить ваши отношения, пусть даже как дружеские, ты отказал ему в этой малости, которую этот святой человек, терпящий все твои закидоны, явно заслужил. Дрим раздражённо вздохнул. Она была права и это не хотелось признавать. — Он ушёл не поэтому, — внезапно понял Дрим, он ушёл после того, как я сказал про отношения. Что мы не заведём семью с детьми или вроде того. Он сказал что да, дети это не для него и просто вышел. Я не знаю почему. — Потому что ты повёл себя как мудак, — почти безразлично отвечает Таната, — Ты постоянно делаешь это. Со мной, Лиссой, Эросом и Кариной, с братьями. Потому что ты вообще прекратил фильтровать то, что ты говоришь. Навык, который кстати, пусть в зачаточном состоянии, но в двадцать у тебя был, — она отправила ещё одну конфету в рот, хмуро жуя и размышляя над дальнейшими словами, — я была так рада, когда вы с Хобом начали общаться. Он даже передо мной делал попытки тебя защитить, потому что считал, что мы слишком давим. Но я хочу сказать тебе, что я устала. Я устала понимать тебя, закрывать глаза на твоё поведение, на твою агрессию в сторону братьев и сестёр, на нелюдимость. Мы тысячу раз предлагали тебе найти самого лучшего психотерапевта и ты неизменно закатывал скандал. Я и Лисса, мы всегда хотели, чтобы ты был счастлив. Но ты одинок, дезадаптирован и живёшь только картинами. Смотришь на проблему в упор и игнорируешь её, — она допивает остатки чая, чтобы немного промочить горло. Дрим молчит — в этот раз сказать нечего, — Лисса говорит, что ты пытаешься захлебнуться в луже, которая, несмотря на ширину, размером всего в десять сантиметров. Она не помнит произошедшего так ярко как я, она была достаточно мала и знает лишь о последствиях. Мы вдвоём испытываем к тебе сочувствие и помним почему ты стал таким. Но для остальных это лишь слова, а то что они видят — это твоё нелюдимое отношение. Твою ненависть ко всему людскому роду и твоё нежелание понимать и принимать их. — Я… — Ты тупой, эгоистичный и жалкий. И да, ты травмирован, но ни я, ни кто-либо не сможет тебе помочь, пока ты сам этого не захочешь. И знаешь, Хоб не заслужил к себе скотского отношения. Как не заслужил никто в нашей семье, — она выдыхает и начинает одеваться, — ты хоть сожалеешь? Дрим молчит, а она фыркает и качает головой. Дрим замечает, что его губы немного дрожат, хотя в квартире скорее жарко, чем холодно. — Если тебе будет что-то нужно, позвони или напиши мне, — говорит она перед уходом и оставляет его одного. В тишине, которая должна казаться даром, но которая давит на него с силой каменных гор.

***

Вечером ему приходит сообщение от Танаты. Её «Мне очень жаль» не то чтобы было ему нужно, но приятно греет душу. Вряд ли она знает всё, но кажется Дрим сказал ей основное. На самом деле Хоб не злился. Скорее был разочарован, может быть и корил себя за ложные надежды. Он же знал, какой был Дрим. Боже, он даже не сказал ему имени. В следующую встречу с Таной, если она конечно состоится, он спросит уже её как зовут её утиного брата, и почему-то он уверен, что услышит прямой ответ. Что удивительно, спустя менее чем час от неё приходит ещё одно сообщение, с предложением увидеться через несколько дней в Новой гостинице и он с удовольствием отвечает ей, что будет там. Свет клином на её брате не сошёлся, в конце концов. Но через пару часов Хобу Гэдлингу кажется, что всё же сошёлся.

***

В тот день, когда Хоб без объяснений уходит, а он ссорится со своей сестрой, ощущение тревожности накатывает волнами сильнее и сильнее. Ночью он едва спит из-за кошмаров-воспоминаний, а под утро от одной мысли о том, что они с Хобом больше никогда не увидятся, у него случается паническая атака. Он пьёт свои таблетки, которые искусственно снижают тревогу, однако думать об этом не прекращает. Он анализирует всё, что говорил ему Хоб за это время и осознаёт, что он почти не знает никакой личной информации о своём любовнике. Он знает имя, возраст, место работы, некоторые вкусовые предпочтения и то, что Хоб преподаёт в Лондонском университете. Они говорили об искусстве и он знает, что нравится Хобу из живописи, немного музыки, архитектура. Они немного смотрели вместе фильмы и даже попытались начать смотреть Игру Престолов, но Хоб в итоге решил сменить сериал, назвав этот «слишком жестоким». Больше он ничего не знал. Были ли живы его родители? Были ли у него братья и сёстры? Что-то о его прошлом? Дрим не интересовался. Ему хватало жаркого секса и ощущения комфорта и безопасности, которое не возвращалось к нему ни разу за шестнадцать лет. Он так упивался этими ощущениями, что забыл о том, что Хоб живой человек и у него есть свои чувства и желания. Морфеус уже слишком давно не заботился о чьих-то желаниях. Когда на следующий день ситуация с тревогой и уже несколькими атаками повторяется, Дрим на грани отчаяния и настоящей истерики, какой у него на самом деле не было много лет, с тех пор как он построил стены вокруг себя, физически и психически. Он не может позвонить Смерти, которая обычно выслушивала, потому что они поссорились совсем недавно, но он звонил самой младшей сестре. Делириум берёт трубку и на заднем фоне грохочет музыка, несмотря на то, что времени почти полночь. Ей что-то кричат и она отходит в более тихое место, чтобы поговорить с братом. — Вау, Дрим, ты перестал дуться? — со смешком спрашивает она, но брат ловит серьёзность её вопроса. — Ты можешь приехать ко мне? — спрашивает он её после вздоха, тихим и почти дрожащим голосом. Делириум оказывается в его квартире менее чем через час и почти выпытывает у него объяснения, а он, вопреки обычаю, позволяет. — Поправь меня, если я неправильно поняла, — начинает она, развалившись на его диване в гостиной. Том самом, где у них с Хобом был просто потрясающий второй раз, — Ты выгнал своего парня… — Он мне не… — Заткнись, — шипит она, — Ты выгнал Хоба, а когда Тана ткнула тебя в это носом, ты поссорился и с ней тоже, просто потому что ты не умеешь признавать, что ты облажался. — Ты всё неправильно поняла, — говорит он хмуро. — Я не знакома с ним, но Тана отзывается о нём как об очень терпеливом чуваке, который тебе симпатизирует. Он буквально алмаз посреди тонны графита. Ну чего ты испугался? Этот человек бы с тебя пылинки сдувал. Дрим вздыхает и прячет глаза. — Тана сказала, что ты не помнишь того, что произошло со мной, — тихо говорит Морфеус, собираясь с силами, но не отрывает взгляда от ножки стула. Не может посмотреть на сестру, ей в глаза, боясь рассыпаться на осколки перед ней. — О, мы об этом поговорим? В прошлый раз у тебя была истерика и ты сбежал, — хмыкает она, — Тана права отчасти. Я не столько помню, сколько знаю. Я была маленькой, никто не хотел, да наверное и не мог мне объяснить, что случилось. Ты пропал, родители не находили себе места. Мама постоянно плакала, Тана ходила как пыльным мешком пришибленная, Шай разбирался со всей бытовухой, Эрос и Карина были очень напряжёнными и ты знаешь, у них тогда особенно обострилось это желание защищать друг друга вообще от всего, даже от остальных членов семьи. Эрра присматривал за мной, потому что больше было некому. Когда ты вернулся, я помню, ты забивался в углы как наш кот Марс, бледный и постоянно на грани истерики со слезами, которые были чуть ли не ежедневными, это меня пугало. Мне никто не хотел объяснять что произошло. Потом я узнала, конечно. Подслушала по углам, выспросила у остальных, и Тана рассказала мне ещё немного позже. Просто жесть, — она состроила нечитабельную мину, — ну я хорошо помню твой дикий психоз, когда тебя пытались заставить помыться, а для этого нужно было снять всю одежду. Ну, мне было шесть, я не очень понимала всё, а вот Тана да. Она как раз училась в своём колледже, она плакала очень много тогда, ей было тяжело выносить это всё, — это то, что я помню. Дрим молчит, обдумывая всё сказанное сестрой — Я, — он сделал вдох и выдох, — я не ненавижу людей. Я их боюсь. Особенно сильно мужчин. После того случая я наблюдался у психиатра семь лет. Все острые реакции удалось снять, кроме некоторых мелочей, но это осталось. Я перестал к нему ходить, потому что это было бесполезно. — Разве не имело смысл сменить специалиста? — спросила Делириум. — Я не смог себя заставить пойти к другому человеку и рассказать ему всё. И к тому времени я уже мог функционировать нормально. Мог мыться и переодевался более-менее спокойно, когда был один. Были триггеры, но я их избегал. Я просто был дома, потому что где угодно в другом месте я не чувствовал себя в безопасности никогда. И чем больше людей, тем тяжелее. Я могу это терпеть какое-то время, но наступает точка невозврата, когда я просто… — Мне жаль, Морфеус, — говорит сестра искренне и обнимает его, укладывая голову на его плечо. — Когда я встретил Хоба в первый раз, я отказал ему в общении. Он так…спокойно это воспринял. Он сказал «нет значит нет» и всё. Ни злости, ни уговоров, ни давления. Другие люди подходили, некоторые даже не один раз, мужчины и женщины. Они все как будто думали, что имеют права на меня. Но Хоб признал мою независимость априори. Потом Тана сказала, что они друзья и это, признаюсь, добавило ему баллов. Мы с ней тогда тоже немного повздорили как всегда по поводу моей социализации. И я остался с Хобом, единственным, пусть и условно знакомым человеком, в толпе народа, каждый из которых казался мне угрозой. И я подумал что лучше бы мне быть рядом с ним. Но когда он начал разговаривать, я почувствовал что пружина расслабляется и я могу дышать спокойно. Я впервые почувствовал себя в безопасности. Он был мужчиной и он обязан был вызывать те же ощущения, что и остальные, но он не вызывал. Он улыбался и мне становилось спокойно, почти как в детстве. Я ушёл с ним ради секса, потому что мне всегда было любопытно, но до встречи с ним я полностью исключал такую возможность, не позволяя незнакомцам касаться себя. Потом мы увиделись снова и снова, и снова, — он замолкает и Лисса молчит тоже, потому что не знает, что может сказать. — Знаешь…ведь не все люди такие, какими ты их видишь. Далеко не все опасные психи как тот мужик, — говорит ему сестра в итоге. — Да, так и есть. Но ни на ком из них не написано, опасен ли он. Представь, что ты плаваешь в море и видишь акулу. Это может быть песчаная акула или рифовая, они обе абсолютно никакого вреда тебе не причинят. Но будь это белая или тигровая, тебе могут откусить ногу или пол тела. Зная это, ты не захочешь плавать, потому что ты никогда не знаешь, на какую конкретно акулу ты наткнёшься. Сестра поворачивается к нему и смотрит с сомнением и жалостью. — Ты же в курсе, что у акул нет уголовного кодекса, моральных норм, полиции, судов и тюрем? — Родерику Бёрджесу это всё не помешало, — меланхолично отвечает Дрим и они оба тяжело вздыхают, глядя в выключенный экран плазмы. Через несколько минут Лисса поворачивает голову и, глядя Дриму прямо в глаза, со всей возможной серьёзностью проговаривает: — Вынимай голову из задницы, Морфеус, и извинись перед Хобом. Потому что это твой человек и он тебе очень нужен. И лучше бы ему узнать это, потому что вёл ты себя абсолютно не соответствующе.

***

Хоб ждёт Тану за их обычным столиком, уже заказав два бокала эля, но она задерживается. Он смотри на время, чуть хмурится, но пока не звонит ей. Мало ли что могло случиться — она же работает в больнице. Да и сейчас самое время пробок в Лондоне. Он проверяет тесты своих студентов, до тех пор, пока не замечает приближение человека и не поднимает голову. Это не Тана, это Дрим и он выглядит максимально нервным и взвинченным, тем не менее, он подходит к столу и стоит прямо перед Хобом. Вряд ли Таната придёт, тут же понимает Хоб. А потому… — Ты опоздал, — мягко говорит он. Тот факт, что Дрим просто пришёл сюда это уже протянутая рука. Это заставляет Хоба улыбнуться. — Похоже я должен извиниться, — говорит Дрим, — Говорят, невежливо заставлять друзей ждать. И тут на лице Дрима возникает полноценная человеческая улыбка, и столько облегчения написано на его лице, что становится интересно, о чём же он думал всё это время. И Дрим садится с ним за стол, в этом людном месте, чтобы смотреть только на него.