Надломленный и Зацикленный

Хоб прекрасно знал, что Дриму будет некомфортно сидеть посреди людей, причём за открытым столом почти посередине зала, так что он почти сразу предложил ему сесть на диван рядом и его друг сделал это тут же. Их плечи и бёдра чуть соприкасались, но этого было достаточно, чтобы немного снизить уровень напряжения Дрима и заставить его говорить более или менее спокойно. Они говорили обо всём и ни о чём. Дрим передал извинения Танаты, что она не смогла прийти из-за срочной операции на работе, так что он был рад занять её место. Было очевидно, что это спланировано, но Хоба это не разозлило, а скорее повеселило. Дриму понадобился предлог для того, чтобы прийти к нему. И, очевидно, он долго собирался с мыслями. Сам тот факт, что его друг-любовник вышел из дома, добрался каким-то образом до Новой гостиницы и даже согласился пробыть тут какое-то время, был более чем показателен и внушал надежду на человеческий разговор. Сам Хоб тоже чувствовал потребность объясниться по поводу своего внезапного ухода, который, несомненно, мог напугать Дрима. Он не знал, станет ли делиться личным его любовник, но он лелеял слабую надежду. В конце концов, он бы не пришёл сюда, не будь он готов к сколько-нибудь конструктивному диалогу. Но это всё, конечно, стоило бы делать за закрытыми дверями, наедине, по многим причинам. Одной из главных был комфорт Дрима, о котором не было и речи в людном месте. Но Хоб и сам бы не стал распространяться посреди собственного паба о своей жизни и о своём горе. Предложение поехать к нему было воспринято положительно, и на убере они относительно быстро добрались до квартиры Хоба. Хоб сделал им обоим по чашке чая, и они ушли в гостиную. Дрим завернулся в его серый плед, однако не в кресле, как обычно, а на диване, рядом с ним. Хоб решил попытать удачу снова, с некоторым весельем думая о ситуации, в которой они оказались. — Итак…— начал он со смешком, — Теперь, друг мой, мне позволено узнать твоё имя? Дрим неловко кивает. — Морфеус Эндлесс. Наконец-то! Имя, впрочем, настолько очевидное, что он находил несколько стыдным тот факт, что не догадался самостоятельно. Страсть звали Эрос, Смерть — Таната, как ещё мог быть назвал Дрим кроме как Морфеус? — Красиво. Ты не хочешь, чтобы я называл тебя так? — интересуется он. Дрим пожимает плечами. — Мне всё равно, — и его голос действительно выдаёт равнодушие. — Тогда почему ты не говорил мне его? — возникает закономерный вопрос. Дрим смотрит в пустоту, держа чашку у рта и аккуратно отпивает чай. С лимоном и ложкой сахара, как он любит. Хоб отлично помнил его вкусы. — Если бы ты его узнал, ты бы мог погуглить. И узнать вещи, которые…— он судорожно вздыхает, — которые, возможно, я не хотел бы тебе открывать. — Ты бы мог попросить, чтобы я этого не делал, — говорит Хоб в непонимании. Кто-то реально гуглит друзей? Боже, фантастический уровень недоверия. — Если бы я попросил, то ты бы заинтересовался почему нет и точно бы загуглил, — с едва заметной ухмылкой говорит его друг. Хоб закатывает глаза. — Обещаю, я не буду гуглить твоё имя, — торжественно говорит он и театрально кланяется, вырывая у Дрима короткий и слабый, но всё же смешок. Потом он затихает и смотрит прямо на Хоба. В полутьме комнаты его глаза кажутся чёрными. — Я хотел бы извиниться за то, как я повёл себя и что обидел тебя. Я был неправ, когда сказал, что ты мне не нужен. — Оу, — только и может произнести Хоб. Он хотел, чтобы Дрим был человечнее, но на самом деле он не ожидал откровенных извинений. Морфеус, однако, продолжал: — Ты прав, я…одинок. И я сроднился с одиночеством. Но родное не значит хорошее, это просто значит…привычное, — он выплюнул это слово, а после поджал губы и в бессознательном жесте ищущего поддержки человека посмотрел на Хоба. — Иди сюда, — зовёт его Хоб. И он думает обнять Дрима за плечи, но тот совершенно откровенно оказывается на его коленях и утыкается ему в шею, сгорбившись и не зная, куда деть свои руки. Хоб его обнимает, водит ладонями по его спине, поглаживая и успокаивая, до тех пор пока Дрим не расслабляется достаточно. Хоб нежно касается губами его шеи в лёгкой ласке. — Я не хотел выгонять тебя. Я не хотел, чтобы ты уходил, — говорит он отрывисто. — Всё нормально, — кивает Хоб, — я понимаю. Его руки слегка поглаживают плечи Дрима, в то время как мужчина цепляется пальцами в его футболку. Хобу кажется, что он может начать говорить тоже. Что он готов к тому, чтобы поднять эту тему впервые за два года. — Я ушёл, — он вздыхает, — Я ушёл не потому что мы ругались, а потому что твои слова задели кое-что из моих воспоминаний. Я не хотел говорить этого никому, ни новым знакомым, друзьям, ни Тане, ни тебе потому что не хотел чтобы на меня смотрели как на побитого пса и, честно говоря, у меня самого не было сил на это. Но, я думаю ты должен знать, чтобы понимать что произошло, — он чуть прикусывает губу, чувствуя на языке каплю крови, а затем откидывается на диван, впрочем не убирая рук от Дрима, — Я был женат, у нас был сын. Всё было хорошо, пока они оба не умерли в автокатастрофе два года назад. Я очень тяжело переживал потерю семьи, меня душило окружение и их сочувствие, наш дом, который обставляла моя умершая жена. Так что я переехал, сменил работу, нашёл абсолютно другой круг общения, в котором на меня не смотрели как на несчастного вдовца. Он знает, что его лицо не расплылось в маске горя лишь за счёт титанических усилий и обращает внимание на Дрима, который…плачет? Его глаза полны слёз и по щеке бежит едва заметная дорожка. Он стирает большим пальцем слёзы с кожи Дрима, но не убирает руки. — Это невосполнимая потеря. Иногда я вспоминаю о них с теплотой, а иногда я спускаюсь на самое дно отчаяния, куда упал, потеряв их. — Прости. Прости за мои слова. Это ужасно, — шепчет Дрим, низко опуская голову, так что его лица уже не видно. — Ты не знал, — выдыхает Хоб, — ты не мог знать об этом. Потому что я не говорил. — Я никогда не интересовался чем ты живёшь, есть ли у тебя семья, что было в твоём прошлом, — шепчет Дрим в его шею, так что в какой-то момент слышать его становится тяжело. Дрим прав, он не интересовался. Если он и правда думал, что их отношения лишь секс, то у него не было на это причин. И хотя это должно бы уязвить Хоба, но он лишь отмахивается. Он всё равно не рассказал бы об этом, пока не почувствовал бы готовность. Не был бы уверен, что будет услышан. В ином случае не было толку поднимать эту тему. Сейчас он был убеждён, что владеет всем вниманием Дрима. — Я не обижаюсь, ладно? — говорит он мягко. Обхватывает ладонью лицо Дрима, заставляя поднять голову и посмотреть на себя, — Мы друзья. С привилегией в виде секса, если ты всё ещё этого хочешь. — Да, — кивает Дрим. Он убирает руки с футболки Хоба и тянется к своей. Медленно, будто от неуверенности, он тянет за края вверх, после чего снимая окончательно. Он сидит на коленях Хоба в джинсах, носках, белье, но вот без футболки — впервые. Он довольно худой, но жилистый. Мышцы очерчены. Тонкая талия, узкие плечи, выпирающие ключицы. Бледная кожа, которой явно не касался загар несколько десятилетий. Дрим немного вздрагивает, чувствуя на себе изучающий взгляд любовника. — Я думал, что ты не хочешь снимать верх, потому что у тебя какие-то шрамы, — говорил он, ласково касаясь пальцами груди Дрима, проходясь подушечкой по мягкому соску. — Не физические, нет, — говорит Морфеус, — Я не могу, — он судорожно вздыхает, — я не могу быть полностью обнажённым перед кем-то. Хоб кивает. Это была одна из догадок, на самом деле. Но это не просто стеснительность, точно нет. Есть какая-то другая проблема. Психотравма? Изнасилование? Что-то произошло и оставило свой отпечаток, усложняющий жизнь Морфеусу теперь. — Сейчас на тебе джинсы, — спокойно говорит Хоб, всё ещё ласково поглаживая Дрима, — и их нет необходимости снимать, хорошо? — Дрим ему кивает. Получив ответ, пусть и не исчерпывающий, Хоб думает о том, что можно попытаться узнать и другие вещи. — Ты сказал мне однажды, что находясь со мной, ты не опасаешься за собственную безопасность. Но остальные люди кажутся тебе опасными? Все они? Мужчины, женщины, дети? Дрим задумывается на секунду. — Мужчины всегда. Женщины в меньшей степени, но всё равно да. Дети не несут угрозу, только если они очень малы. Я иногда сижу с Рози, когда Юнити и Страсть заняты. Мы с ней рисуем или лепим из глины и полимерного пластика. Я рассказываю ей истории о царстве снов. Это вызывает у Хоба нежную улыбку умиления. То, как Дрим внимателен к своей племяннице, то как хорошо он к ней относится — достойно восхищения. Однако другая часть его рассказа звучит всё так же тревожно. Кто и что сделал с Дримом, чтобы это привело его к сегодняшнему поведению? — Почему на меня такой реакции нет? — спрашивает Хоб. Дрим лишь пожимает плечами и укладывает свой подбородок на плечо Хоба, снова пряча лицо. — Сестра говорит что ты мой человек. Что ты бы сдувал с меня пыль, если бы я позволил. Вы не знакомы, но ты ей очень симпатичен. — О, поверь, это взаимно, —ухмыляется Хоб, — я могу попросить тебя рассказать, что произошло тогда? Я имею в виду… — Я расскажу. Но не сейчас. Пожалуйста. Я не готов это обсуждать. Хоб чувствует тонкую нить разочарования, однако не находит в себе смелости и желания надавить на Дрима. Это не безобидный рассказ, это тяжёлая психотравма и чтобы рассказывать это, Дрим должен быть готов. Он не имел морального права выпытывать это. — Конечно. Хорошо. Эм, а по поводу твоей семьи можно спрашивать? Дрим что-то бормочет и Хоб рассматривает это как положительный ответ. — Расскажешь? Не обязательно всё и сразу. Просто что ты считаешь уместным или, может, мне нужно что-то знать по твоему мнению. И Дрим рассказывает. Оказывается, их родители какое-то время, независимо друг от друга, были помешаны на околосектансткой теории о Бесконечных, которые уравновешивают вселенную, противодействуя хаосу. Когда они познакомились в непонятном кружке по интересам, у них обоих уже были дети. Годовалый Морфеус у его матери, и двухлетняя Таната у отца. Они довольно быстро сошлись и во взглядах и поженились. Затем усыновили Шая, которого стали называть Судьбой, как Морфеуса Дримом, а Танату Смертью. Имена детей не были выбраны просто так, это тоже были какие-то определенные отсылки. Спустя какое-то время они взяли близнецов, Эроса и Карину, Страсть и Страдания. И самыми последними, будто случайно, двухмесячную Лиссу и пятилетнего Эрра, которых окрестили Разрушение и Делириум. Ещё когда они женились, то меняли фамилии себе и детям на общую, которую выбрали сами — Эндлесс. С возрастом их зацикленность на мистических теориях утихла, но чисто домашние привычки звать детей именно так остались. Они построили огромный бизнес, жили в полном достатке, дали всем детям достаточно для того, чтобы все они были в порядке. По крайней мере он не замечал, чтобы кто-либо чувствовал или вёл себя, будто его в чём-то ущемляли. Не стояло и разговора о том, кто был родным ребёнком, а кто приёмным, потому что родители любили их достаточно сильно. У них у всех была одна фамилия, у них всегда была поддержка семьи. И Дрим казался гордым, когда говорил о них. Нежным, отзываясь о родителях и сёстрах и слегка ироничным, когда говорил об остальных. Шаи, или Судьба, как Дрим упорно звал его, был самым старшим. Он был филологом и полиглотом, но так же и много путешествовал. Дрим отзывался о нём как о человеке, который много знает, но понятия не имеет что с этим делать. К его руке, будто цепью, всегда была прикована книга, с которой он не желал расставаться даже за столом. На семейных обедах он был гостем не частым и родителей посещал отдельно от остальных братьев и сестёр. У него была жена и пятилетняя дочь, Хоуп*, так что он по сути оказался единственным, кто перенял специфическую традицию семьи. Они с Дримом не виделись несколько лет и кажется, Дрим бы пережил ещё сколько угодно лет, не видя старшего брата. О Танате Хоб знал, общался с ней, так что Дрим лишь сказал, что она единственная, кто реально ладил со всеми. Близнецы, по мнению Дрима, были «мутными», что бы это ни значило. Страсть всегда преследовали какие-то свои цели, а Страдание, Карина, была занята своими делами и вообще мало вовлечена в семейные проблемы и отношения. Предпочитала животных людям и общалась только с Эросом. Была каким-то биологом и изучала мозг крыс, если Хоб правильно понял. У Страсти была жена по имени Юнити Кинкейт, которая была любима и обожаема до той степени, что у них родилась дочь, Роуз, хотя изначально Страсть относились к детям с большой настороженностью. Его самые младшие брат и сестра, Эрра и Лисса, были биологическими сиблингами. Изначально они были детьми друзей родителей и когда те скоропостижно погибли при невыясненных обстоятельствах, детей забрала их семья. Лиссе было всего пару месяцев, она не знала ничего другого. Эрра был на пять лет её старше, так что он оберегал сестру всю её жизнь. Но он так же был благодарен родителям за всё, что они сделали для них. Эрра выучился на физика в отрасли ядерной энергетики, но разочаровался в специальности и не стал работать. В итоге он обосновался в области разработки компьютерных игр, завёл семью, детей. Близнецы имели абсолютно нормальные имена, Эми и Лили, так что Дрим не беспокоился за них. Им было около года на данный момент, так что Эрра был занят тем, чтобы проводить много времени с женой и детьми. Лисса, самый младший ребёнок, выросший в безусловной любви с самого рождения, пока что не определилась с профессией и работала бариста в кофейне своих друзей, проводила много времени в клубах и на разных вечеринках, отдыхала и наслаждалась жизнью в полной мере. Конечно, за исключением тех моментов, когда она устраивала «промывку мозгов» Дриму. Кажется, её образ жизни родители не особенно одобряли, а сама она в шутку звала себя «разочарованием», вместо привычного всем Делириум. У Хоба сложилось впечатление, что младшая сестра была любимицей Дрима. Она была вольной маленькой непостоянной птичкой, которая, тем не менее, умела выслушать и понять его, умела успокоить и вразумить, не надавливая. Также хорошие отношения у Дрима были с Танатой, но она, как старшая сестра, чрезвычайно сильно переживавшая за него и его социализацию, могла перегнуть палку, а потому между ними порой случались конфликты. Все эти факты были невероятными, так что Хоб был очень благодарен Морфеусу за то, что он перестал молчать на вопросы и рассказывал. Может быть не всё, может быть не самое важное, но он больше не был закрыт для диалога, это радовало. Хоб готовил ужин. Пасту с морепродуктами, такую, какая нравилась Морфеусу и которую в принципе он научился готовить ради этого мужчины. Они сидели друг напротив друга и обсуждали выставку, о которой вспомнил Хоб. — Тана упоминала, что вы с Люсьен работаете вместе. Она оказалась смотрителем галереи, это было забавно. Её удивил тот факт, что я видел картину недописанной. — Люсьен знает о моих…трудностях с доверием к людям, мы знакомы уже очень много лет, — отвечает Дрим, накручивая пасту на вилку. — Она кажется милой, — хмыкает Хоб. Он делает для Дрима сладкий коктейль с очень низким содержанием алкоголя и большим — сладкой газировки. Дриму не нравится пиво, вино и даже мартини. Он считает мерзким крепкий алкоголь, но коктейли, которые мешает для него Хоб периодически, он находит вкусными. — Мы знакомы двадцать лет. Мои картины выставлялись на разных выставках с тех пор как я закончил художественную школу. Я не был особенно социален и тогда, но, конечно, с нынешней ситуацией это трудно сравнивать. Она помогала мне с местами для выставок и с продажами картин, так что мы неплохо общались. У нас был третий человек, Джессами. Она занималась организацией перевозок и размещением внутри галереи и разной документацией, — Хоб замечает, что голос Дрима становится тише и ему будто бы с каждым словом всё тяжелее говорить, — Сейчас моего помощника зовут Мэттью. Он хорош, но он не Джессами. — Она…ушла? — предполагает Хоб, думая, что девушка могла не выдержать отношения со стороны Дрима или вроде того. — Её застрелили у меня на глазах. Я сидел в стеклянной круглой клетке, она видела похитителей и выследила их, нашла меня и пыталась вытащить, а ей…– голос становится совсем осиплым, — ей выстрелили в голову. Её кровь и частички мозгового вещества не стирали несколько дней со стекла. Хоб судорожно раздумывал над сказанным, вычленяя главные мысли и ужасаясь всеми, абсолютно всему, что имелось в виду. Дрима похитили? Держали в клетке? Его подругу убили у него на глазах и заставили его смотреть на кровь и мозги несколько дней? Это всё не укладывалось в голове. — Я был в плену несколько месяцев, — шепчет Дрим, — Они держали меня в круглой клетке, как шар для хомяка, с отверстиями для того чтобы кинуть раз в пару дней какое-то яблоко или хлеб, воду. С отверстиями для…отходов жизнедеятельности человека…– голос звучал безжизненно, но он не срывался, — я был обнажён всё время там и, чтобы меня помыть, они накачивали меня галлюциногенными препаратами и я погружался в свои кошмары на долгое время, пока снова не оказывался в этой стеклянной тюрьме. — Боже… — Хоб внутренне холодеет от этого рассказа. Все, абсолютно все бзики Дрима становятся на свои места. Вообще чудо, что после произошедшего, он не лежал овощем и не пускал слюни, а как-то худо-бедно функционировал. — Мне очень жаль, милый, — говорит Хоб искренне и присаживается на корточки перед ним, чтобы взять его руки в свои и прижаться к ним губами, — очень, очень жаль. Я никогда не причиню тебе вреда, — говорит он, потому что чувствует, что должен сказать. Он сам будто бы нуждался в вербальном подтверждении. Теперь ему самому хотелось бы знать, что Дрим в порядке. Что его любовник, его друг, его партнёр в безопасности. Дрим не убирает рук, позволяя себя держать. — Да, я уверен в этом, Хоб, — он криво улыбается. Хоб бы хотел знать больше, но Дрим оставляет этот разговор в пользу чего-то более безопасного. Они доедают остывший ужин, пьют коктейли и смотрят Благие Знамения. Дрим выбирает этот сериал — он короткий и главные герои там выглядят довольно безобидно. Хоб когда-то читал книгу и она была хороша, так что он легко соглашается. Дрим решает остаться на ночь, после предложения Хоба. Он снимает свои джинсы и остаётся в футболке, с нечитаемым лицом глядя на постель. — Я могу дать тебе футболку для сна сейчас или завтра свежую, если хочешь, — предлагает он. И Дрим выбирает его футболку чтобы спать. У Хоба почти нет обычных, без принтов, разве что пару штук для работы. Они сильно разной комплекции, однако футболка для сна и должна быть просторной? Так что Хоб вытаскивает из шкафа новую футболку. Она чёрная, огромная даже для него, так что скорее всего так для Дрима будет даже лучше. На ней огромный принт Бейби-Йоды из Мандалорца, которого он до сих пор не удосужился посмотреть. Эту футболку подарили ему студенты, когда узнали, что он увольняется, в качестве сувенира и воспоминания. Дрим смотрит на футболку и выгибает свои изящные тёмные брови. — Она совсем новая. И чёрная. И с крошечным Йодой, — объясняет Хоб, будто это реально должно что-то доказать его любовнику. — Я бы не побрезговал твоей одеждой, — отвечает он, продолжая всё ещё нечитабельно смотреть то на футболку, то на Хоба, — Твой член буквально был во мне, разве это не доказательство доверия? Хоб смеётся. Хохочет, садясь, а потом и ложась на постель и глядя на озадаченного Дрима, начинает смеяться ещё сильнее. — Просто надень её, ладно? Она мягкая и чистая, — сквозь слёзы смеха говорит он. Дрим снимает свою футболку второй раз за день, отвернувшись к стене, и даёт возможность Хобу рассмотреть свою спину и обтянутую боксерами задницу. Футболка ему велика и даже почти сваливается с одного плеча, из-за чего делает Дрима будто уязвимее, но Хоб оставляет свои комментарии при себе и ложится в постель, под одеяло. Дрим укутывается в его объятия вместо одеяла.