Надломленный и Зацикленный

Дрим вернулся к нему в состоянии, по крайней мере не худшем, чем он ушёл разговаривать с родителями. Хоб не был уверен о чём они беседовали и не хотел спрашивать, потому что был риск, что это попросту не его собачье дело. Тем не менее, они остались на вторую часть мероприятия, так полагалось изначально. По большому залу носилась Лисса, беседуя с разными людьми, периодами появлялись в поле зрения и другие братья и сёстры Дрима. Сами же они с Мофреусом, можно сказть, прятались в небольшой нише между колоннами. Причём любовник поставил Хоба так, чтобы тот закрывал его своей спиной. Они с Дримом говорили по большей части о бытовых вещах, в роде того, что приготовить на ужин, и есть ли необходимость купить в квартиру Хоба мягкий большой плед, потому что Дрим заворачивался в свои половину времени пребывания в своей квартире. Их перебило мягкое вежливое покашливание матери Дрима, которая подошла к ним незаметно, и, видимо, какое-то время была невольным слушателем их диалога. — Морфеус, дорогой, — обратилась она к сыну, — позволь мне украсть твоего спутника посекретничать, — она улыбнулась и в этой улыбке были абсолютно дримовские черты. Сын был похож на мать очень сильно, взяв её тонкие черты, черноту волос, голубизну глаз и цепкий взгляд даже при улыбке. — Нет, — отвечает Дрим меланхолично. Хоб не удивлён — это была причина, по которой он был здесь. Он должен был постоянно быть рядом с партнёром, чтобы снижать градус его тревоги в публичном месте, возникающего всегда при обилии людей рядом. — Всего на пару минут, — продолжала увещевать Дрима мать, но он стоял на своём, теперь став выглядеть скорее воинственно. — Если ты уведёшь моего Хоба, я немедленно покину это место, — отвечает Морфеус и Хоба веселит всё в этой фразе. Построение, посыл и тот факт, что любовник назвал его своим. — Боюсь, что я не лошадь, чтобы меня можно было просто увести, — пытается пошутить он, чтобы немного разбавить атмосферу. Мать Дрима смотрит на него с мягкостью и улыбкой, а затем выдыхает, сдаваясь. — Ладно. Пусть так, — кивает она, — Роберт, мы очень рады были не просто узнать о вашем существовании, но и увидеть вас здесь. Я не могу знать, насколько мой сын открыт вам, но определённо он доверяет. Для него это огромное достижение, по сравнению с предыдущими годами. И я хотела сказать вам, что вы можете обратиться к нашей семье с вопросом, за советом или помощью. — Благодарю вас, — вежливо кивает Хоб. Едва ли он представляет себе обстоятельства, при которых ему понадобилось просить помощи у семьи Дрима. — Морфеус, — обращается теперь женщина к сыну, — Я не говорю тебе что делать и как жить, но пожалуйста, помни, что люди рядом с тобой не живут лишь твоими тяготами. Отношения, любые, семейные, дружеские, любовные, они требуют вклада двоих. Я смею надеяться, что воспитала тебя хорошо, — проговорила она, улыбнувшись. В ответ на это Хоб увидел только слабый, неуверенный кивок Дрима и его блестящие глаза, — Я рада, что вы с Робертом нашли друг друга. Я надеюсь, ваш союз будет долгим и счастливым. Мэттью говорит, за последние месяцы твои работы стали мягче и спокойнее, а «сны», которые ты делаешь, более позитивными. Я видела Голд у Рози. Она больше не кошмар. Очевидно, это и есть положительная динамика, которую мы ждали так долго и боялись не дождаться. — Возможно, — индифферентно говорит Дрим. — Что ж. Раз уж твои братья и сёстры здесь, у тебя есть возможность пообщаться с ними, — прозрачный намёк. — Они могут прийти ко мне, чтобы поговорить, — Дрим пожимает плечами. Его мать издаёт смешок, но он не кажется весёлым. — А когда в последний раз к ним приходил ты? — ударение на последнее слово. Воздух между ними будто становится прохладнее. Она качает головой и продолжает, — Я не могу их винить в том, что годами побившись о твою стену непринятия они перестали пытаться. Я очень тебя люблю. Но ты больше не ребёнок и я не могу защитить тебя от всего. — Ты и тогда не смогла, — напряжённо и горько говорит Дрим, глядя ей прямо в глаза и Хоб видит как в уголках собираются слезы, готовые вот вот пролиться. — Ладно, — говорит он, чуть нервно улыбаясь и становясь так, чтобы закрыть Морфеуса собой, — Я думаю, нам пора. Спасибо за ужин и гостеприимство, было очень приятно познакомиться с вами и вашей семьёй. Он разворачивается и предлагает Дриму свою руку, за которую тот хватается сразу же и они быстрым шагом, ни с кем не прощаясь, уходят, почти сбегают из банкетного зала, а потом и вовсе из здания. — Пусть любой из водителей отвезёт нас в город, — просит Морфеус у дворецкого и тот кивает. Они ждут машину, стоя у парадного входа и обнимаясь открыто. Дрим жмётся к нему, уткнувшись в шею лицом и спрятав свои руки под его пиджак. Хоб обнимает его за плечи одной рукой, а другой медленно гладит его волосы на затылке, взлохмачивая их ещё сильнее. Даже когда за ними приезжает машина, Дрим всё равно не хочет отпускать его и держит за руку всю поездку. Это не романтический жест. На самом деле Морфеус слишком уж далёк от романтики и от подобных проявлений привязанности. Но прикосновения его успокаивают и заземляют, позволяя почувствовать себя в относительной, но всё же безопасности вне дома. Машина их отвозит к Дриму в квартиру, так что единственное что может сделать Хоб это снять галстук-бабочку и пиджак, расстегнуть несколько пуговиц рубашки и закатать рукава. В доме его любовника вещей для него не водилось, кроме разве что зубной щетки, которая стояла в условно гостевой ванной комнате, тогда как все вещи Морфеуса в его собственной. Он оставил Морфеуса переодеваться, а сам ушёл на кухню, чтобы налить себе немного воды. Поездка не была настолько кошмарной, как он предполагал. Было несколько острых моментов, но в целом ничего критичного. Он понравился родне Дрима и все звали его не другом, а партнёром или вовсе бойфрендом, и его любовник ни разу не поправил никого из них и не сказал ни слова против. Должно ли это что-то значить или это допущение для простоты понимания его родни? На самом деле, им действительно стоило обсудить это заранее, но всё как-то не находилось подходящего момента. Пока Хоб думает о матери партнёра и о реакции Дрима на её слова, его телефон вибрирует в кармане, заставляя его обратить на себя внимание. Как назло, со своей мамой он разговаривать не настроен, однако сбрасывать было бы невежливо и, кроме того, они давно не созванивались. — Привет, мам, — говорит он в трубку усталым голосом. Долго разговаривать у него точно не будет сил. «Роберт, дорогой, ты так долго не звонил!» — жалуется мама и он усмехается про себя. «В Кардиффе опять дожди. Просто невыносимо! Я схожу с ума от скуки, прочитала те книги, что ты привозил мне. Что-то неплохо, но в основном довольно специфично. Ты историк, само собой, это больше по твоей части, но всё же. Как твои дела, дорогой?» — Неплохо, — отвечает он, чуть подумав, — Веду несколько занятных курсов, поношу Шекспира в твоих лучших традициях. Занимаюсь пабом папы, в основном проверяю документацию, ничего сложного, я давно разобрался. В целом, ничего… «Хорошо, хорошо» — говорит его мать, но судя по тону она вовсе не это ожидала услышать, — «А что насчёт компании? Друзья, может быть, коллеги? Ходишь с ними выпить или посмотреть футбол? Выпить кофе с какой-нибудь симпатичной коллегой?» О нет, только не снова. Он и правда пил кофе с профессором Сонг, преподающем археологию, но в случае если бы речь шла о том, что имела в виду его мать, муж Ривер открутил бы ему голову. По крайней мере его брови выглядели так, будто он более чем способен на это. «У меня есть близкий друг» — только и говорит он. Мама сравнительно недолго переваривает эту информацию и выдаёт с сомнением: «Разве этого достаточно, чтобы жить полноценно?» Хоб вдыхает и выдыхает несколько раз, прежде чем ответить. Он не злится на мать, не на самом деле. Она хочет, чтобы он не был одинок, чтобы вновь женился и завёл семью. Или просто чтобы сделал шаг в направлении к этому, может быть, но его мнение было достаточно конкретным — его семья погибла и более он не собирался ничего строить. «Нельзя зацикливаться на своём горе, Роберт. Нельзя вечно определять себя как жертву. Ты гораздо больше, чем то, что с тобой произошло» — говорит она серьёзно и может быть она права, но у него нет на это сил. Абсолютно неподходящий день. И не факт, что подходящий настанет. — Ну, если это всё, что ты хотела сказать… «Нет. Вообще-то, я хотела сказать, что приеду в Лондон через две недели. Не переживай, я забронировала номер в гостинице и не стану тебе надоедать. Но я хотела бы поужинать с тобой, дорогой. Я так давно тебя не видела» — О, ну, хорошо, конечно. Да, скажи мне позже, какую кухню ты хочешь и я найду подходящее место, чтобы забронировать столик, — отзывается он. Матери не очень нравился Лондон и она предпочитала не приезжать без острой необходимости. Её работа предполагала периодические командировки, но она избегала столицу, называя этот город излишне душным и пыльным. Морфеус показывается в дверях кухни в неиронично его, Хоба, футболке, с дебильным клоуном на спине и надписью посреди груди «не прыгай с моста, прыгай на батуте». Дрим ушёл в ней несколько недель назад и теперь она оказалась в его доме. Он подошёл к Хобу с едва-едва заинтересованным выражением лица. Хоб потянулся, чтобы погладить его по щеке, пока мама рассказывала какие именно блюда азиатской кухни было бы неплохо попробовать и что ей в прошлый раз категорически не понравилось. Дрим молча трётся о его руку, как огромный ласковый кот, пришедший и требующий внимания к своей персоне. Он попрощался с матерью несколькими словами, просто чтобы отключить звонок и иметь возможность притянуть к себе любовника, который и правда был сегодня чрезвычайно тактильным. Может это стресс дня так влиял на него. — Ты в порядке? — спрашивает Хоб нежно, касаясь губами виска Дрима. Тот вдыхает и вжимается в него всем телом, но, тем не менее, сразу же отвечает, выражая готовность вести диалог. — Как будто по мне проехались мусоровозом, — говорит он, — а потом ещё пару раз поездом. Хоб хмыкает, поглаживая его по спине. — Но это всё равно было не настолько плохо, как ты рассказывал, — посмеивается он. — Да, ты сделал этот день и этот обед выносимым. Но это скорее исключение, чем правило. — Ммм, — отзывается Хоб, — Ну, теперь вся твоя семья думает, что мы встречаемся, потому что никто из нас не исправил их, когда они называли нас бойфрендами или партнёрами, так что… Хоб понятия не имеет, чего он ожидает. Когда он в прошлый раз назвал Дрима другом и заявил, что такая концепция как дружба ему не чужда в принципе, у них случился неприятный инцидент. Но после таких тем не возникало. Может он думал, что тело в его руках задеревенеет и Дрим немедленно отодвинется, чтобы скупо сказать что вообще-то они друзья, но «ты смеешь, Хоб Гэдлинг…» и так далее. Но Дрим не меняет своего положения и не выдаёт ровно никакой перемены настроения. — Мы это не обсуждали, — вместо каких-то претензий выдаёт Дрим, — Мы спим вместе. Мы общаемся. Мы бываем друг у друга и даже ночуем, смотрим вместе фильмы. Я рисую у тебя дома, я ношу твою одежду. Кажется, мы вышли за рамки обычной дружбы. Впрочем, ты мне скажи. Ты разбираешься в этом гораздо лучше. Хоб смеётся. О, правда, ну кто бы так неловко объявил, что они встречаются, кроме Морфеуса? — Ты не исправлял никого, потому что считал эти названия оправданными, — подытожил Хоб, кивая. — Ну, я…да? — в его тоне есть лёгкая неуверенность, но Хоб целует его волосы и обнимает крепче. — Партнёры звучит отлично, — говорит он, наконец, когда чуть отрывается от Дрима. — Нужно помыться. От нас пахнет пафосом и дикой смесью парфюмов, — отзывается Дрим после. Его лицо снова нейтрально, без признаков каких-либо отдельных эмоций. Но Хоба это больше не смущает, как то было в самом начале их знакомства. Просто Дрим такой и это не плохо, это лишь особенность. Одна из сотни, на самом деле, и даже не самая странная в общепринятом смысле. — Принимать душ вместе весело, — со смешком отзывается Хоб, не задумываясь, но потом останавливается, видя, как дёрнулся его партнёр, — нет, прости, я не заставляю или что-то, я просто… Он просто забыл. Словил эйфорию от новости, прилив нежности к Дриму и пару тройку каких-то дебильных фантазий на выходные и поплыл, забыв с кем и с чем он имеет дело. — Наверное, — тихо говорит Дрим, чуть нахмурившись, — Наверное, нам и правда стоит попробовать. — Если ты не хочешь, если ты не готов и… — Всё нормально, — перебивает его Дрим, — Ты узнал меня. Неужели ты думаешь, что смог бы заставить меня делать то, что я не хочу? — его слова звучат немного властно и это внезапно возбуждает определённого рода мысли в голове Хоба. Он поднимает обе руки в сдающемся жесте и ухмыляется. — Простите, Лорд Морфеус, — со всеми своими никудышными актёрскими навыками кланяется он, — Как я посмел это предположить. Он думал, что это будет смешно. Это обязано было быть смешным, но лицо Дрима вмиг перекосило и он стал лишь тенью самого себя на несколько секунд, испугав этим Хоба до чёртиков. Он снова прижал его к себе, плёл пальцы в волосы и укачивал, как ребёнка, даже не зная что делать. Это не было классической панической атакой, не было даже просто сильным приступом тревоги, которые нет-нет, да и случались у Дрима. Это было так страшно, что он пропустил момент, когда его партнёр начал говорить. –…думал, что я божество. Он думал, что я могу дать ему дар бессмертия или просто долгой жизни, сохранить его молодость, что угодно. Я ничего не мог ему дать. Совсем. Ничего. Никакие деньги или любые материальные блага его не интересовали, — шептал он напряжённо, почти истерично, — ему нужно было, чтобы Смерть воскресила его сына. Но его работники облажались и привели не того Эндлесса. Они приволокли меня. Это…это был тёмный подвал, какие-то пентаграммы и свечи и холод, мерзкий, заставляющий тебя покрываться гусиной кожей. Они сняли с меня всю одежду, накачали наркотой так, что я не мог даже сдвинуться с места безо всяких веревок. Я просто валялся на полу в этой пентаграмме несколько часов или дней, пока они не кинули меня в сферу. Аквариум. Шар для хомяков, как тот, в котором Лисса «выгуливала» своего домашнего любимца по дому. Я оказался в нём. И меня будто парализовало, я не мог говорить. Ничего. Я открывал рот и оттуда не доносилось ни звука, — вот теперь Дрима начало бить дрожью и Хоб накинул на его плечи свой пиджак, висящий тут же, — Родерик Берджесс верил, что я не просто какой-то человек. Он откопал старую книгу с какими-то мифами по типу тех, какими интересовались в молодости наши родители, и он проникся гораздо сильнее, создал из этого секту, нашёл соратников и головорезов, которым было плевать что делать. Перед ними стояла задача поймать Смерть и привести её к нему, но когда они видели нас всех они решили что двадцатилетний гот, больше походящий на торчка, и есть смерть. Весь в чёрном, с какими-то загадочными символами на сумке. Конечно, не сразу, но Родерик догадался, что перед ним не Смерть, а Сон, но к тому времени его крыша отъехала так сильно, что ему было наплевать. Он предлагал какой-то бред вроде обмена меня на сестру, но я даже не мог сказать ему ничего. Просто смотрел на всё это, убеждённый, что я проведу в этом круглом аквариуме остатки своей жалкой жизни. — Твоя жизнь вовсе не жалкая, — не сдерживается Хоб. — Я поломанный. Это…это всё меня сломало. Я и до этого не был особенно общительным. Но у меня была художественная академия, я ходил в бассейн. Я даже встречался с девушкой со своего курса, Каллиопой. Мы планировали пожениться, — он качает головой, — мы выбрали имя для сына, хотели назвать его Орфей. А потом меня сломали и даже осколки жизни поглотила бесконечная тьма. И я стал бояться всего, избегать всех. Я не переносил жалости, но и не мог делать вид что всё нормально, потому что я не чувствовал больше себя собой. Я был…осквернён. Унижен. Раздавлен. И когда передо мной убили Джессами, я впервые смог закричать и биться в истерике, о круглые стены изнутри, царапать себя, снова биться и так по кругу несколько дней, пока маленький сын Бёрджесса не вызвал полицию, сказав точное местонахождение поместья. Теперь они оба медленно сползли на пол, ближе к батареям, которые в доме Дрима были включены постоянно и на довольно большой градус. Дрим всё ещё был в его руках и цеплялся за них пальцами, нуждаясь в поддержке. — Его посадили? — спрашивает наконец Хоб после долгого молчания. — Отправили в психбольницу для преступников, совершивших особо тяжкие преступления. Он умер спустя несколько лет от какой-то сердечной патологии. — Туда ему и дорога, — пробормотал Хоб. — Кто…кто сбил твою жену? — спрашивает Дрим опасливо, — он поплатился за это? — Водитель фуры…это была внезапная сердечная смерть и поэтому случилась авария. Обвинить некого, — он пожал плечами. Где-то внутри него всё ещё отзывалась боль от потери близких, но когда любовник был в его руках, это притуплялось и на первый план выходили забота и нежность. — Они мертвы. Все они, — шепчет Дрим хмуро и несколько обвиняюще. Будто было бы гораздо лучше, если бы они были живы и страдали. — Да. Но мы живы. Пора переступить через это и идти дальше. — Это непросто, — Дрим поднимает голову и смотрит прямо в его глаза. — Нет. Но когда идёшь, шаг за шагом, медленно, но становится легче. Просто нужно идти.