We're coming home

Орегон редко баловал теплом в середине октября, но сегодня небо выцвело до режущей глаз голубизны, а лучи жарили так, будто пытались выжечь остатки влаги из пожелтевшей травы. Солнце и эта неожиданная щедрость погоды словно были язвительной насмешкой, потому что день не сулил ничего хорошего. Водитель автобуса настойчиво попросил ее выйти на остановке, когда до въезда в элитный сектор Аркадии оставалось чуть больше мили. Дальше общественный транспорт не проезжал, на горизонте только идеально ровный асфальт, уходящий в гору, змеящийся между высокими коваными заборами и живыми изгородями, подстриженными с раздражающей геометрической точностью. Добрых полчаса пути в гору, а глазу и объективу даже не за что зацепиться. Макс сняла кофту и небрежно обвязала ей пояс, чувствуя, как под футболкой липкий пот собирается между лопаток. Волосы влажно липли ко лбу, и Макс старалась отгонять навязчивые мысли о выражении лица Шона Прескотта, когда она заявится в его кабинет в таком виде. Тяжелее всего была камера. Обычно ее полароид слегка оттягивал шею приятным грузом, но сегодня на широком нейлоновом ремне висела массивная пленочная зеркалка. Марк Джефферсон хотел получить настоящий портрет мецената, и Макс вооружилась соответствующе. Она тяжело шагала вверх по склону, глядя на огромные, бесшумные дома, похожие на роскошные мавзолеи, и прокручивала в голове события последних дней. Снимки, особенно последний, мелькали перед глазами. Кто-то стоял над ней, пока она спала, дышал воздухом ее комнаты, ловил момент ее уязвимости. Это осознание пульсировало в висках в такт шагам. Она отгоняла навязчивые образы, но все прочие мысли были не менее тревожными. Макс все пыталась найти реальную, весомую причину своей авантюре, но в голове только одно – назло. Назло Нейтану с его высокомерными запретами, назло Виктории и Джефферсону, даже назло самой себе и своему страху. Когда ноги уже были ватными от волнения и усталости, Макс уперлась в массивное каменное ограждение – глухой фасад почти с нее ростом в окружении пышущей зелени, чтобы сохранить приватность и не нарушить законы штата. Никаких сомнений в том, что за большими темными воротами высится поместье Прескоттов, не было. Она неловко поплелась к изгороди, и почти сразу из невидимого глазу динамика раздался мужской голос, громко спрашивая имя и цель визита. – Максин Колфилд, – она вздрогнула, собственный голос показался писком испуганной мыши, – Я из академии, мне нужно сделать снимки мистера Прескотта. Должны были предупредить. Минут пять было тихо, а потом тяжелые железные створки с лязгом разъехались в сторону. Ее встретил полноватый мужчина в черном костюме, наглухо застегнутом на все пуговицы. Он натянул дежурную улыбку, над губой отчетливо выделялись капельки пота – видимо дресс-код в этом доме был куда важнее сигналов погоды. Мужчина махнул рукой куда-то в сторону, подавая сигнал. Макс увидела еще двоих в костюмах у небольшого домика близко к ограждению. Они были значительно выше и шире в плечах. Один из них подошел прямо к ней и попросил показать содержимое сумки, а после прошелся руками по ее одежде, проверяя карманы. – Стандартная процедура, мисс Колфилд, – лепетал уже изрядно вспотевший мужчина. – Все в порядке, следуйте за мной. Макс поплелась по подъездной дорожке, чувствуя собственную тревогу уже где–то в горле. Но в этот раз глазу было на что отвлечься. Путь, вымощенный светлой плиткой, будто прорезал влажный хвойный массив, ветви старых кедров смыкались в арке над головой так плотно, что свет пробивался редкими пятнами. Дорогая контролируемая дикость. Макс хотела пойти быстрее, но казалось, что это почти преступление – выбиться из общего неспешного ритма. Наконец, впереди показались каменные стены. Это была крепость из стекла, стали и темного камня, огромный, обманчиво красивый дом. Фасад отражал солнце так агрессивно, что Макс пришлось зажмуриться. Массивные двери перед ней распахнули, и она шагнула в холл, тут же задирая голову, чтобы оценить высоту потолка. Голова закружилась. Так и не представившейся мужчина провел ее в гостиную и сообщил, что придется немного подождать. Он вежливо предложил напитки и закуски, Макс так же вежливо отказалась. Внутри было совсем тихо и пусто, несмотря на обилие мебели и декора. Воздух был искусственно охлажденным, напитанным запахом кожи, пчелиного воска и какого-то терпкого, тяжелого парфюма. Ни пылинки, ни небрежно брошенной обуви у входа, даже рамки с фотографиями стояли очевидно продуманно. Как только Макс осталась одна, ее рука инстинктивно потянулась к одному из снимков в деревянной раме. Задний двор этого самого дома, берег большого пруда и мальчишка в мятом темно–синем костюме на руках у улыбающейся женщины. За ними, положив руку на плечо женщины стоял Шон Прескотт, сильно моложе, но привычно хмурый и отстраненный. Нейтан узнавался с первого взгляда, глаза у него были мамины. Внезапно плотную тишину прорезал басистый смешок, Макс поспешно отставила фото и обернулась, двустворчатые двери справа от нее были приоткрыты. Оттуда лился приглушенный желтоватый свет. Она подошла ближе, оттуда доносились приглушенные голоса. Она не собиралась подслушивать. Но слова долетали до нее с пугающей четкостью, а выйти в холл макс уже не решилась, потому что знакомое имя коснулось слуха. – ...твои выходки начинают утомлять меня, Нейтан. Голос Шона Прескотта был ровным, вязким и будто осязаемо тяжелым. Он говорил так тихо, что Макс невольно подалась вперед, чтобы расслышать. – Я делаю все, что ты сказал, – ответил Нейтан. Его голос впервые звучал так сдавленно и осторожно. – Ты делаешь ровно столько, чтобы создавать иллюзию деятельности, – ровно парировал Шон. Раздался тихий стук стекла о дерево – возможно, он поставил стакан. – Сначала твои истерики в Блэквелле. Твои сомнительные увлечения. Это все было допустимо, пока не выходило за рамки детского бунта. Я позволил тебе поиграть в страдающего принца. Но твое время на исходе. Макс осторожно, стараясь не скрипнуть своими кедами о паркет, подошла ближе. Камера тяжело ударилась о грудь. Она сделала несколько шагов к приоткрытой двери, прислоняясь к стене. Сквозь щель она увидела часть кабинета. Массивный стол из темного дерева. Шон Прескотт сидел в кресле спиной к панорамному окну, превращаясь в давящий, темный силуэт. Нейтан стоял перед столом. Он был выше отца, крупнее, но стоял слегка ссутулившись, будто нарочно старался сжаться. Шон небрежно бросил на стол тяжелую перьевую ручку. Звук был негромким, сухим щелчком, но Нейтан вздрогнул. Его плечи дернулись вверх, словно он ожидал нападения. Этот рефлекторный жест заставил вздрогнуть и Макс. Он боялся. – Твои фотографии, – продолжил Шон, растягивая слова с ледяным, методичным презрением. – Твои вылазки на пляж. Это блажь, Нейтан. Игрушки для слабовольных идиотов, которым нечем занять руки и голову. Я позволяю тебе играться с ними, пока ты здесь. Но как только ты получишь диплом, это закончится. Твое лицо – это мое лицо. Футбол – приемлемо. Это статус, если, наконец, сместишь того идиота с поста капитана. Но все остальное – пустая трата времени. – Ты знаешь, я этого не хочу, – вырвалось у Нейтана. Голос дрогнул, но он попытался удержать сопротивление. – У меня есть свой стиль, я работаю над выставкой, Джефферсон говорит... – Мне плевать, что говорит продажный выскочка, которому я оплатил новую лабораторию! – Шон сорвался на лязгающий, оглушительный звук. – Ты не будешь фотографом, Нейтан. Ты не будешь клоуном с камерой. Ты Прескотт. И ты будешь делать то, что я скажу, у тебя нет другого пути. Ты моя главная инвестиция. Нейтан молчал. Его кулаки, опущенные вдоль тела, были сжаты так сильно, что побелели костяшки. – И ради бога, научись выбирать себе окружение, – с брезгливостью добавил Шон, перебирая какие–то бумаги на столе. – Ты притягиваешь к себе генетический мусор. Эта девка, Рейчел Эмбер. Сколько ты будешь пускать по ней сопли. Она казалась амбициозной. Перспективная была бы партия, если бы умела держать себя в руках. Отец прокурор, а дочурка сгинула в какой-нибудь сточной канаве, как и подобает наркоманке. Очередное разочарование. Надеюсь, твоя новая... подружка окажется менее проблемной, и уйдет в сторону, когда это будет необходимо. Нейтан резко вскинул голову. – Не говори о ней. – Я буду говорить все, что сочту нужным. Это мой дом, – отрезал Шон, не поднимая глаз. – Свободен. Приведи себя в порядок. Через час у нас репортеры из Портленда. Нейтан молча развернулся. Макс в панике отшатнулась от двери, но было слишком поздно. Она распахнулась настежь, глухо ударившись о стену. Нейтан застыл на пороге. Его лицо было бледным, искаженным яростью и тенью жгучего, унизительного стыда. Его грудь тяжело вздымалась. Он увидел Макс, вжавшуюся в стену с огромной камерой на шее, и в его прозрачных глазах вспыхнул пожар. Он понял, что она все слышала. Каждое слово. Каждое тихое унижение. Воздух между ними заискрил, натянулся до предела. – Что ты здесь забыла? – прошипел он, делая шаг к ней. Его голос был хриплым, ломающимся от бессильной злобы. Это был тот самый момент, когда она хотела схватиться за оружие. Макс почувствовала, как внутри нее вскипает горячий гнев. Гнев за него, за то, каким он вынужден быть. И яростная, болезненная потребность уничтожить ту неприкосновенность, которой упивался человек в кабинете за его спиной. Она не стала отвечать Нейтану. Макс шагнула мимо него, отстранив его плечом, прямо в дверной проем кабинета. Шон Прескотт медленно поднял глаза от бумаг. В его взгляде читалось лишь легкое, холодное недоумение. Макс вскинула тяжелую зеркалку к лицу. Пальцы сработали на автомате – выдержка, диафрагма, фокус. Свет бил из панорамного окна прямо в объектив, выжигая контуры силуэта Шона, превращая его в темное, плоское пятно с жесткими, уродливыми тенями на лице. Щелк Звонкий, тяжелый механический удар зеркала разорвал стерильную тишину кабинета. Шон даже не моргнул, лишь его тонкие губы сжались в недовольную линию. – Это и есть ваш хваленый художественный подход, мисс Колфилд? – бросил он, словно стряхивая пыль с пиджака. Макс опустила камеру. Ее сердце билось где-то в горле, но руки оставались ледяными и неподвижными. – Это честность, мистер Прескотт, – тихо, но твердо ответила она. – Именно то, что просил мистер Джефферсон. До свидания. Она быстро развернулась и выскочила из кабинета, но Нейтана не было ни в гостиной ни в холле. Массивная входная дверь поместья была приоткрыта, впуская внутрь раскаленный воздух с улицы. У входа топтался мужчина, который ее встретил, он явно был в замешательстве. Она спросила, куда пропал Нейтан, и получила недовольный ответ и ругань, которую пропустила мима ушей. Макс бросилась за прескоттом. Тяжелая камера больно била по груди при каждом шаге, но она выбежала на гравийную дорожку, щурясь от безжалостного солнца, выискивая взглядом удаляющуюся фигуру. Солнце безжалостно било по глазам. Гравий предательски скользил под подошвами, пока Макс бежала к парковке, где плавился в мареве жары бордовый Defender. Нейтан почти дошел до машины. Он вышагивал тяжелыми крупными рывками. Его рука уже легла на массивную ручку дверцы, когда Макс окликнула его: – Нейтан, стой! Он замер. На секунду его плечи напряглись так, словно в него выстрелили, а затем он медленно обернулся. Лицо Прескотта превратилось в маску глухой, непроницаемой ненависти. Вся та растерянность и уязвимость, которую она видела в кабинете пару минут назад, исчезла. Он смотрел на нее привычно гневно, снова доминируя пространством. – Какого черта ты сделала? – прорычал он, делая шаг ей навстречу. – Решила поиграть в спасительницу? Показать ему свои зубы? Думаешь, ты что-то изменила своим жалким щелчком затвора?! – Я показала ему, что он… Да я не знаю, Нейтан, что он не неприкасаемый, что он не управляет нами, – тяжело дыша, ответила Макс. Камера на груди казалась свинцовой гирей. – И я показала тебе... – Мне не нужна твоя жалость! – рявкнул Нейтан, так громко, что эхо отскочило от стеклянного фасада поместья. Он оказался вплотную к ней, нависая. – Ты ни хрена не понимаешь, Колфилд! Ты влезаешь в чужие жизни, потому что своей у тебя нет. Ты думаешь, что видишь людей насквозь, но ты просто прячешься! Вся твоя смелость, вся твоя так называемая честность – это кусок пластика и стекла на твоей шее! Он ткнул пальцем в сторону ее фотоаппарата, едва не касаясь объектива. – Ты живешь внутри своей камеры, Макс. Ты просто зритель. Какая безопасная, стерильная позиция. Ты стоишь за стеклом и смотришь, как других корежит и ломает, потому что сама до смерти боишься почувствовать хоть что-то настоящее! Слова били наотмашь, снова точно в цель. Он препарировал ее так же безжалостно, как его отец только что препарировал его самого. Видимо, семейная черта. Это была цепная реакция боли, и Нейтан щедро делился ею с единственным человеком, который оказался рядом. Макс задохнулась от едкой, душащей обиды. У нее перехватило горло. Она хотела закричать, что это не так, что она пришла сюда ради него, ради их общего расследования, что она рискует собой. Но оправдываться перед ним сейчас значило проиграть. Значило подтвердить его слова. Она посмотрела на свой Canon. На тяжелую, надежную камеру, внутри которой сейчас покоился, возможно, ее лучший кадр. Билет в «Герой дня». Ее победа над заданием Джефферсона. Честный, жесткий, уничтожающий портрет Шона Прескотта. Макс медленно, не отрывая взгляда от прозрачных, бешеных глаз Нейтана, и сама не понимая, что пытается доказать, подняла руки к камере. Пальцы нащупали замок на задней крышке. Щелк Пружина поддалась. Задняя крышка фотоаппарата с сухим треском распахнулась настежь, впуская ослепительное, раскаленное орегонское солнце прямо в темную, светочувствительную утробу камеры. Нейтан осекся. Воздух между ними застыл. Макс подцепила пальцами край глянцевой коричневой ленты и с силой потянула ее из катушки. Пленка с шелестом выходила наружу, скручиваясь на ветру, как умирающая змея. Метр за метром. Кадры с пейзажами Аркадии, лица случайных прохожих и, главное, тот самый портрет Шона Прескотта – все это выжигалось солнцем, превращаясь в пустой мертвый пластик. Она вытянула ее до самого конца, пока лента с глухим хрустом не оторвалась от крепления. – Ты так боишься своего отца Нейтан, что неизбежно в него превращаешься, – прошептала Макс. Она бросила засвеченную, испорченную пленку на гравий, прямо под его дорогие кроссовки. Она тоже умела смотреть вглубь. – Его влияние, его контроль... все это можно просто стереть. И я не прячусь за камерой. Я здесь. Прямо перед тобой. Она ждала чего угодно. Что он вдруг поймет. Что он, наконец, увидит, что она не фальшивка, что боится до чертиков, но готова действовать ради себя, друзей и ради него самого, в конце концов. Но Нейтан молчал, глядя на скрученную коричневую ленту у своих ног. А затем его плечи мелко затряслись. Он рассмеялся. Она слышала, как он редко смеялся, широко улыбаясь. Как ухмылялся, бросая в нее пошлые шуточки в кабинете Джефферсона. Но этот был пустым и жутким – истеричный, надломленный звук, от которого по спине Макс пополз холодный пот. – Браво, Колфилд, – Нейтан медленно похлопал в ладоши, его губы кривились в издевательской ухмылке, но глаза оставались абсолютно холодными. – Какая экспрессия. Какая драма! Он шагнул вперед, с хрустом растаптывая засвеченную пленку подошвой. – И что это было? Акт самопожертвования? Ты реально думаешь, что кусок испорченного пластика что-то доказывает? Снова твои дешевые театральные выпады, Колфилд. Пытаешься жить так, будто ты героиня паршивой инди-мелодрамы, где в конце все обнимаются и плачут. Но в реальности твой пафос ни хрена не работает. Это просто смешно. Боль от его слов была жгучей, было до противного очевидно, почему именно его слова так точно ковыряли ее ранки. И от этого становилось еще более тошно, он методично давил на нее, отталкивал, а она все плелась следом. Он растоптал ее искренний порыв так же легко, как растоптал пленку, только чтобы не признавать, что этот жест, или даже она сама могли что-то значить в его больном, искаженном мире. – Если я просто героиня дешевой драмы, – голос Макс сорвался, она сжала кулаки, чтобы напряжение тела держало разум в узде. – Тогда зачем, Нейтан? Он остановился, его челюсть напряглась. – О чем ты? – Зачем ты вообще затянул меня на свою сцену? – Макс шагнула к нему, ее глаза блестели от еще непролитых злых слез. – Зачем ты позволил тянуть тебя за руку в Блэквелле? Зачем поцеловал в тренерской? Зачем повез в кино? Зачем заткнул Логана и Риггинса? Если я просто нелепая трусиха, которая прячется за объективом зачем ты все время рядом? Она бросила ему этот вызов, отчаянно цепляясь за последнюю надежду. На стадионе он кричал, что она не Рейчел. Она хотела услышать это снова. Хотела услышать, что он искал в ней призрак, потому что даже эта больная правда была лучше абсолютной пустоты. Нейтан смотрел на нее сверху вниз. Его лицо было бледным, заострившимся, безжалостным. Он прикрыл глаза на секунду, а потом натянул свою броню обратно, еще плотнее. – Думаешь, я искал в тебе замену Рейчел? – он усмехнулся, медленно, с наслаждением вбивая слова в ее гордость. – Опять ошибаешься, Колфилд. И в этом тоже. Ты даже близко не она. В тебе нет и капли того, что было в ней. Он наклонился к ней, так близко, что она снова почувствовала запах, как тогда, в его машине, который теперь вызывал лишь тошноту. – Мне просто хотелось повеселиться, – прошептал он, и его слова резали слух. – В этом городе до смерти скучно. А ты была свежей кровью, так кстати подвернулась со своим желанием хоть как-то выделиться. Забавная, дерганая тихоня, которая возомнила, что может играть с нами в одни игры. Мне было любопытно посмотреть, как быстро ты выдохнешься. Вот и весь секрет твоего особого статуса, Колфилд. Мое настроение. Он выпрямился, брезгливо одернув свою рубашку. – А теперь шоу окончено. Можешь возвращаться в свою безопасную нору. Нейтан развернулся, дернул дверцу машины и тяжело рухнул на водительское сиденье. Двигатель взревел, разрезая душный воздух. Defender сорвался с места, обдав Макс облаком горячей пыли и мелкого гравия, и быстро исчез за поворотом идеально ровной дороги. Макс осталась стоять одна на раскаленной поляне. Солнце все так же издевательски слепило глаза. У ее ног на гравии валялись смятые, прозрачные куски пленки – все, что осталось от ее попытки доказать ему, что он не одинок. Макс медленно опустилась на корточки и судорожно выдохнула, чувствуя, как по щеке все-таки катится горячая, жалкая капля. Она позволила себе закрыть глаза только на одну секунду. А затем открыла их, сжала челюсти и поднялась. Она вытерла лицо рукавом куртки, не обращая внимания, что рукава только что скользили по пыли. Иллюзии сгорели вместе с пленкой. Она старалась держать лицо, но ее влажные глаза и нервные выдохи заметил и суетливый, полноватый мужчина и охрана у входа. Она выбежала за ворота, тяжело дыша и размазывая соленую влагу по лицу. Путь вниз, к автобусной остановке, превратился в пытку. Солнце жгло затылок, раскаленный асфальт плыл перед глазами. Она остановилась у знака, тяжело привалившись плечом к нагретому металлу столба. Улица была абсолютно пустой. Ни машин, ни прохожих – только звенящая тишина пригорода. Макс оглянулась. Ей на секунду показалось, что из-за плотной живой изгороди напротив за ней кто-то наблюдает. Ее тревожная паранойя развивалась. Слова Нейтана пульсировали в висках. Она судорожно втянула воздух, пахнущий сухой травой и нагретой пылью. Ей нужен был кто-то рядом, прямо сейчас она не находила сил для игры в героиню. Макс вытащила из кармана телефон. Пальцы дрожали, когда она набирала номер Хлои. Протяжные гудки срывались из динамика. – Вы позвонили Хлое Прайс. Оставьте свое дерьмо после сигнала или идите к черту. Автоответчик оборвался противным писком. Макс сбросила вызов и закусила губу, попробовала снова. Потом еще несколько раз. Хлоя редко выпускала телефон из рук. Только когда злилась или вляпывалась во что-нибудь паршивое. Они не разговаривали несколько дней. Достаточно, чтобы начать беспокоиться. Подъехал автобус. С шипением открылись двери, обдав Макс запахом жженой резины и застоявшегося кондиционированного воздуха. Салон был пуст. Она рухнула на жесткое сиденье в самом конце, прижав тяжелую камеру к животу, как щит. Снова пряталась. Дребезжащее стекло вибрировало, передавая дрожь ее телу. Макс открыла контакты и нажала на имя Джойс. Ответили почти сразу. На заднем фоне звенела посуда, гудели голоса и надрывался музыкальный автомат закусочной. – Макс? Милая, все в порядке? – голос Джойс звучал устало, в нем сквозила привычная, изматывающая повседневность, от которой Макс захотелось снова разрыдаться. – Джойс… привет. Вы не знаете, где Хлоя? Она не берет трубку, и я подумала… – Ох, эта девчонка, – Джойс тяжело вздохнула прямо в динамик. Шум тарелок на секунду стих. – Она должна быть дома. Обещала разобрать вещи в гараже, но скорее всего она просто дрыхнет. Слушай, Макс, я сегодня на двойной смене. Ты не могла бы заехать к ней? Она после вашего ухода сама не своя. Обычное дело, это же Хлоя… Но попробуй поговорить с ней, ладно? – Да. Да, конечно, я уже еду, – быстро ответила Макс. – Спасибо, милая. Скажи ей, чтобы перезвонила матери. Она отключилась. Автобус медленно полз по извилистым дорогам Аркадии Бэй, увозя Макс прочь от глянцевых особняков обратно в серую, проржавевшую реальность города. Но чем ближе она подъезжала к дому Прайсов, тем сильнее ее собственные переживания заползали глубже, освобождая место тревожному беспокойству за подругу. Дверь дома оказалась не заперта. Она поддалась от легкого толчка, издав тихий, жалобный скрип. – Хлоя? – позвала Макс, шагнув в прихожую. Со второго этажа, видимо из комнаты Прайс, пульсировал тяжелый бас. Макс взбежала по лестнице, ступеньки скрипели под ее весом. Дверь в комнату Хлои была приоткрыта. Постель смята, а из ванной слышался шум воды и сдавленный из-за гула музыки то ли скулеж, то ли стон. Макс толкнула дверь ванной. Хлоя сидела на ледяном кафеле, вжавшись спиной в край душевой кабины. Ее длинные ноги в растянутых джинсах были уродливо ломано изогнуты, руки судорожно обхватывали плечи. В тусклом свете ее бледное, заострившееся лицо с глубокими тенями под глазами напоминало старинную посмертную фотографию. Рядом, в раковине, лежала куча мусора – блистеры, фольга, какие–то бумажки и яркие обертки конфет. Хлою трясло, колотило так крупно, что зубы выбивали дробь. Глаза полузакрыты, так, что зрачков не увидеть. – Макс… – выдохнула она, и изо рта вместе со словами вырвалась нитка вязкой слюны. – Уйди. К черту, просто выйди отсюда. Макс не шелохнулась. Она смотрела на скрюченное тело под ногами, пытаясь придумать, как стоит поступить. – Не подходи! – Хлоя вдруг дернулась, попыталась отползти, но скользнула и ударилась затылком о край раковины. – Я сказала, пошла вон! Иди делай свои ебаные снимки! Смотри на меня! Я мерзкая! Убирайся! Она замахнулась, пытаясь оттолкнуть Макс, но рука лишь слабо ударила по воздуху. Макс сорвала с шеи камеру, небрежно бросив ее на брошенный на полу стиральный мешок, и опустилась на колени прямо в лужу воды. Она перехватила дрожащие, ледяные запястья Хлои своими руками. Пальцы Прайс были скользкими от пота, она вырывалась, царапая кожу Макс ногтями, скулила и ругалась сквозь стиснутые зубы. – Отпусти меня, идиотка! – кричала Хлоя, запрокидывая голову. – Ты все равно уйдешь! Вы все уходите! Рэйчел ушла, папа ушел… Отпусти! – Замолчи, Хлоя, – процедила Макс, наваливаясь всем своим небольшим весом, прижимая ее руки к полу. Боль в исцарапанных запястьях была якорем реальности происходящего, хотя отчаянно не хотелось верить. – Я никуда не уйду! – Макс крикнула ей прямо в лицо, перекрывая гул в ушах и мрачный ритм из комнаты. – Слышишь меня, Прайс? Я здесь! Я никуда не денусь! Она отпустила одну руку Хлои, чтобы жестко схватить ее за подбородок, заставляя смотреть на себя. – Я здесь, – повторила Макс, и ее голос вдруг сорвался, потеряв жесткость, обнажая преданность и отчаяние. У нее больше никого не осталось. – Я с тобой. Хлоя замерла. Ее глаза распахнулись, черные, расширенные зрачки сфокусировались на лице Макс. На секунду в ванной повисла абсолютная, тишина. А затем сопротивление исчезло. Хлоя обмякла, тяжело навалившись на Макс. Ее худые руки, только что оставлявшие синяки, теперь судорожно вцепились в футболку Макс на спине. Хлоя уткнулась лицом ей в плечо и зарыдала, захлебываясь собственными слезами и воздухом. Макс сидела на холодном кафеле, обнимая ее дрожащее тело. Она гладила Хлою по спутанным волосам, чувствуя, как мокрая ткань липнет к коже. Она смотрела поверх ее головы на брошенную в угол камеру. Мысли переплетались в фоновый шум, Макс теснее прижалась к телу в своих руках и в очередной раз пообещала себе, что больше не будет прятаться за объективом. Прескотт ошибался, это была временами трусливая и паршивая, но все-таки настоящая жизнь.