Повесть о белоглазом волке

— А-Юань! А-Юань! — слышался женский зов, бьющийся о стены дворца и отдающийся на десятки метров вперёд эхом. Сурового вида женщина с некой спешкой шла по коридору, всё время зовя кого-то. Рукой, украшенной золотыми кольцами и браслетом из драгоценного нефрита, она придерживала своё роскошное платье, вторую же, с изящным напёрстком на указательном пальце, держала у своих губ. На её остром лице с морщинами, кажется, вот-вот выступят от злости вены, а её бледное аристократичное лицо тут ж окрасится в цвет перца, который был сегодня на обед. Быстрый стук её каблуков только подчёркивал каждый зов женщины, что ходила по своим владениям вот уже около четверти часа, ища своего сына — Вот наглец! Куда же он запропастился? Только попадись мне на глаза! Она не в первый раз бранила свою плоть и кровь, ведь тот не отличался послушанием и почтительностью, наоборот, был безнравным, грубым, фривольным и неуважительным в отношении к другим человеком, которого заботило лишь одно — насколько красив будет лик девушек, что будут кружиться этим вечером вокруг него, и насколько будет сладко вино, что те ему приподнесут? Каждый раз, когда его матушка думала об этом, её тотчас охватывала мигрень, а брови начинали болеть от того, с какой силой она хмурилась. И как только в этой семье, преисполненной гордости и благонравности мог родиться подобного рода человек? Пусть в детстве тот ещё и мог смахнуть на милейшего ребёнка, которому можно было бы простить и невежество в отношение небожителей, сейчас, будучи уже давно перешагнувшим возраст женитьбы юношей подобное поведение с его стороны не вызывало ничего, кроме как гнева и отвращения. Воистину, это было ничто иное, как проклятье! И стоило же ему свалиться на голову этой семье! Устав кричать на всё поместье, женщина измождённо выдохнула и облокотилась рукою о стену, переводя дух. Пусть она ещё и не была столь старой и дряблой, но, бегая за своим ни на что негодным сынком, она каждый раз выдыхалась. И всё же терпению этой женщины стоит только позавидовать, а положению — посочувствовать. Не прошло и пяти минут, как до ушей госпожи донёсся женский хохот, столь заразительный и лёгкий, более похожий на звон колокольчика. С ним же, более тихий, был слышим голос другой девушки — он уже походил на журчащий ручей. Данный факт не мог не заставить женщину закатить глаза, а где-то в глубине своей души так и вовсе вспомнить все ругательства, что та слышала на своём веку. Вновь смяв ткань своих одеяний, дабы не наступить на них, она всё тем же спешным и аккуратным шагом пошла в сторону девичьего смеха. Огромная комната, не имевшая никаких окон, была наполнена красного цвета подушками и одеялами, с высокого потолка же свисали длинные ткани, чьи концы свободно растилались на полу еще одной пятой своей длины, и шириной которые были не более метра, имеющие тот же цвет: с их участием некоторые танцовщицы любили устраивать шоу своему господину, то и дело зависнув на этих пологах, прикрываясь ими и прячась, путаясь в их длине. Меж такими женщинами уже давно стало известно, что именно этот господин высоко ценил талант женщин к танцам и их грациозность с игривостью, потому как ничто лучше помогало придать себе образ подобной красавицы, как эти самые висящие с потолка ткани. Мужчина, сидевший на мягких подушках в центре, был окружён сразу аж пятью прекрасными дамами в довольно открытых платьях и с полупрозрачными тканями, накинутыми на плечи. Их ноги были босы, зато на лодыжках имелись золотые обручи с драгоценными камнями, испускающими лёгкие отблески, и создающие впечатления, будто те и вовсе были украшены каплями росы. Все одеяния девушек были похожи, их отличали помимо лица разве что их волосы — у кого-то они были жидкими и потому свободно лежали на плече хозяйки, у другой они были волнистыми, по краям собранные в косички и украшенные камнями, третья так и вовсе имела пучок на голове со вставленными в него заколками. Их нежные руки, в плавных движениях, подобно змеям, оглаживали тело мужчины, чья грудь виднелась из приоткрытых одеяний. На лице сияла довольная улыбка, губ касалось сладостное вино, чашу с которым он держал в руке. Все шесть фигур, как и интерьер этой комнаты, охватывало мягкое, слабое свечение красного цвета, исходящее от расположенных по разным уголкам фонарей. На вошедшую женщину, однако, никто внимания не обратил. — Шанъюань, подлый ты пёс, — процедила госпожа, сжимая своё платье до такой степени, что вены выступили на её аккуратных худых руках — Когда мать зовёт тебя соизволь откликнуться, а не рассиживаться в окружении девиц, поддаваясь своим соблазнам! Казалось, она говорила это уже десяток раз, но эти слова ещё ни разу не возымели своего эффекта. Вместо того, чтобы вникнуть словам своей матери или хотя бы извиниться, А-Юань, с показательно шумным вздохом, прикрыл глаза и вытянул руку куда-то в сторону — чашку из его руки тут же забрала близ сидящая красавица. Когда же он снова поднял свои веки, то взгляд тут же устремил на помешавшую его отдыху мать. — Сколько раз мне стоит повторять, что я не люблю, когда ко мне вламываются? — его слова так и сочились ядом. Недовольству его не было предела. — Мне кажется, ты уже давно позабыл, кто в доме хозяин, — она сделала три шага вперёд, оказавшись перед своим чадом, и, лицо, покрытое морщинами, сделалось до нельзя искажённым в пренебрежении — Смеешь огрызаться на госпожу этого дома? — Госпожа, которой давно уже пора на покой, — не медля подметил сын. Его улыбка тут же вернулась — Всё это поместье, каждая его пылинка принадлежит мне. Я (он сделал акцент на этом местоимении) родился здесь, Я являюсь урождённым наследником всех богатств и Я здесь господин! И потому Я не желаю тратить своё драгоценное время на изучение какой-то чепухи, а уж тем более заниматься продажей очередного шёлка, — господин вновь потерял улыбку и фыркнул вдомес. Его матушка, будто разъярённый бык, тут же начала тяжело дышать, а лицо её залилось краснее пущего, так гляди и пар из ушей пойдёт! Заслышав столь дерзкие слова, сорванные с уст собственного отпрыска, госпожа Цянь Тин была не в силах более сдерживаться: её рука взмыла вверх, от чего рукав закатился, и после она отвесила своему далёкому сыну пощёчину с громким звуком. А тот же, стоило ему осознать, что та смела поднять на него руку, и вовсе оскалился подобно зверю, чуть ли не рыча. Невоспитанный сын тут же вскочил на ноги и было уж замахнулся в ответ, но трое девушек, окружавших его, тут же ухватились за него, оттягивая на себя и слёзно моля остепениться. — Негоже опускаться господину до такого уровня! — Смилуйтесь, господин, над своею матушкой, не глупите! — и пусть подобные речи могли дорого им обойтись, они всё же не умолкали. Остальные две танцовщицы, что стояли за спиной Шанъюаня, с грацией лани подпрыгнули к госпоже Цянь и, извинившись, подхватили ту под руки, уводя из красной комнаты. За подобное обращение со своей госпожой те тоже получили по пощёчине каждая, но это меньшее из зол. На сей раз вышедшую из-под контроля ситуацию удалось спасти. Но ничто не вечно.

***

На их большой территории имелся внутренний двор, богатый на цветочные кусты, имеющий большое дерево с красными листьями, небольшой пруд с золотыми карпами и каменный столик со стульями под кроной того самого дерева. В этом месте всегда царили тишина и спокойствие, и за этим местом всегда оказывался особый уход, ведь он являлся гордостью госпожи Цянь, которая не жалела ни монетки ради облагораживания своего райского уголка, желая видеть его вечноцветущим и прекрасным. На самом деле, у неё была ещё одна цель — расширить его и сделать самым прекрасным из всех садов поднебесной. Такая трепетность объяснялась тем, что госпожа с самого детства питала любовь к подобного рода садам, и потому не удержалась от своего собственного. В это священное место, в народе прозванное «Сады Фуфэнь», не осмеливался зайти никто из живущих на востоке. Ни один из подчинённых никогда не смел ступить на территорию сада госпожи Цянь Тин, это было дозволено только ей самой, её мужу — Цянь Пэну — и её прислугам, которые были ответственны за ухаживание за находящимися там растениями. Собственному же сыну вход туда она запретила ещё давно, когда тот, будучи несообразительным ребёнком, сорвал один из белоснежных цветков, растущих там, и подарил его матери. В тот день её чуть не хватил сердечный приступ, а уже вечером А-Юаню запретили ступать на внутреннюю часть двора. Это было около двадцати лет тому назад, но правило действует до сих пор. Однако, разбалованный жизнью Шанъюань же думал иначе: ему все правила не писаны, и раз даже Боги не смеют его наказывать, так от чего же какие-то там родители смеют открывать рот в его сторону? Эти рассуждения давно уже посетили его комнату, и с каждым разом, проговаривая их снова и снова, он лишь больше убеждался в том, что прав. И сейчас, сидя за столом в тени красного дерева, молодой господин Цянь распивал очередное дорогое вино и, наслаждаясь тёплыми лоскутами ветра, думал о том, как бы ему провести свой день сегодня. Солнце уже давно поднялось на небосводе и время давно ушло за полудень, но этот господин встал не более получаса назад — он даже не успел одеться прилично, накинув на себя всего лишь жёлтого цвета халат и лениво завязав тот поясом. Мужчина не отличался тем, что рано вставал, наоборот — обожал поспать вдоволь, полностью развалившись на своей кровати. Иногда, бывало, даже в компании очаровательных барышень. — Как тяжко, — со вздохом сорвались слова с его губ. Бутыль с алкоголем уже успела опустошиться, а потому больше не представляла ценности для мужчины, и тот, взяв её, отшвырнул куда не глядя. Главное лишь, что глаза она больше не мазолила. На душе стояла печаль, а в голове не было ни мысли. Как же всё-таки провести сегодня день? С этим вопросом он расползся по столу, смотря на то, как в пруду друг с другом играли рыбы — Даже это куда интереснее. Его покой нарушила аккуратного вида девушка в белых одеяниях и сумкой на плече. Она, пронёсшаяся, как призрак, безмолвно и тихо, прошлась в нескольких метрах от мужчины и остановилась. Её пышные волосы были собраны сзади в пучок, а на белом лице хорошо виднелись тёмные брови и ресницы, а так же розового оттенка губы. Столь прекрасная собой, она не могла остаться без внимания молодого господина. Потому он, поднявшись с места и с улыбкой на лице двинулся в её сторону. Девушка же, повернувшись к тому спиной, приподняла подол своих одеяний и присела на колени. Изящные руки этой барышни коснулись белых осколков от разбитой бутылки, на краях которых имелись капли напитка. Молча взирая на это, девушка открыла свою сумку и достала платок, собирая все осколки до единого в него. — Забудь об этом, — раздался сзади голос молодого господина, который, присев, обнял ту со спины, дунув на ушко. По коже служанки пробежались мурашки, но она не дёрнулась, сохраняя самообладание, достойное даже война — Такой красивой девушке лучше пойти со мной и выпить такого же вина, какое было в этом сосуде. — Прошу простить эту слугу, господин, — отозвалась та, завязав платок, после чего убрав его в тряпичную сумку — Но она здесь лишь по поручению госпожи Цянь. Мне поручено ухаживать за цветами. — Какая скука! Лучше проведи это время с пользой и пойдём со мной, я тебе и не такие цветочки помогу привести в порядок~ Прежде белоснежное, как и её одеяния, лицо девушки тут же залилось краской, а сама она, чувствуя, как руки сильнее сжимают её талию, поспешила отскочить от мужчины. Но тот схватил её, держа крепкой хваткой, и повалил на землю, навалившись сверху. Она была хрупкой, как фарфор, лёгкой, как пушинка, и потому ни за что в жизни не сумела бы вырваться из-под прижимающего её всем телом мужчины. И, воспользовавшись этим, он облизнул свои губы и опустил руку на пояс её одеяний, развязав тот. Не сумев сдержать себя в руках, испугавшись до побеления, девушка ударила того ладонью по щеке, оставив красный отпечаток. Это остановило Шанюана на несколько секунд, а после в глазах блеснул огонь, и он, не собираясь более нежничать, схватился двумя руками за воротник платья девушки, раскрыв. Она взвизнула от ужаса. — Молодой господин, прошу, не надо! — дрожащим голосом взмолила она, руками прикрывая свою обнажённую грудь. Аккуратные плечи, длинная шея, нежная кожа, прикрытая руками грудь, и лучи солнца, пробирающиеся через листья дерева, что придавали красоты этому виду. Оно выглядело прекрасно. Мужчина схватил её за руки и силой развёл в разные стороны, не отрывая глаз от открывшегося ему вида: алые соски, так сильно выделяющиеся на фоне её кожи, так и манили, всем своим видом поддразнивая. А от того, что служанка пыталась вырваться из его хватки, грудь потрясывалась, заставляя господина чувствовать, как жар ударил в голову с новой силой. Он не раз видел нагое женское тело, но никогда не был против поглазеть на ту женщину, которую ещё не успел увидеть без одежды. Особенно, если та была молода и хороша собой. Со зверским желанием и хищным взглядом Цянь отпустил одну руку девушки и сжал её грудь, чувствуя, как девушка под ним дрогнула, интуитивно поджав ноги — но тело, расположившееся на ней, мешало это сделать. Служанка начала хныкать и сжимать губы в тонкую плотную линию, едва держа себя в руках от того, чтобы не разреветься. Правила запрещали ей шуметь в Садах Фуфэнь, и эта девушка, пусть и проработавшая здесь не более недели, чтила и соблюдала все предписанные ей правила и обязанности, и даже сейчас не позволяла себе их нарушать. Чувствуя горячую руку на своей груди, что то сжимала, то разжимала её, чувствуя, как молодой господин принялся пальцем тереть её сосок, как вторая рука опустилась ниже и легла на живот, огладив по кругу, как она скользнула между ног, касаясь того самого места. Она молча глотала слёзы, не в силах ни оттолкнуть его, ни закричать, лишь мысленно взывая к Богам. — Да как ты смеешь вытворять подобное в моём саду, испорченный ты ребёнок?! — воскликнул гневный голос госпожи Цянь, которая подскочила к ним, подняв руку и замахиваясь на сына. Но тот оттолкнул её ладонью в живот прежде, чем она успела его ударить. — Не мешай мне, старая корга! — Ах ты дрянь! — пуще прежнего завопила женщина — Смеешь вытворять подобные извращенства в моём священном саду, трогать моих подчинённых, как тебе вздумается! Слишком мало я в детстве тебя порола, что ты вырос таким неблагодарным свином! — Это МОЯ прислуга, МОИ сады, МОЙ дом, — отделив каждое из словосочетаний ответил сын — И потому я делаю, что вздумается. А ты, матушка, и без того скоро уйдёшь на покой, потому лучше отдохни и не напрягайся. Возмущение Цянь Тин достигло небес! Её глаза налились кровью, а мимические морщины на лице стали ещё отчётливее. Не собираясь более терпеть этого, она позвала стражу, и те, взяв молодого господина под руки — тот пусть и пытался сопротивляться, однако, был куда слабее них — отвели в его спальню. Хозяйка дома, проводив никудышного сына взглядом, украдкой посмотрела на свою новую слугу, которая, вытирая слёзы с лица, завязывала свой пояс, да потуже, что дышать было сложно, как будто и вовсе наказывая себя. Когда девушка подняла взгляд на свою госпожу, то упала ей в ноги, бьясь головой об пол, и моля: — Прошу госпожу простить эту никудышную прислугу! — однако, женщина её перебила. — Уходи отсюда с восходом солнца. Тебе здесь больше не рады — сухо бросила госпожа Цянь и, развернувшись на каблуках, удалилась в свои покои. Её сын, буйствовавший в своей спальне, там же после и уснул без задних ног после такого количества выпитого алкоголя. В этом доме наконец наступила столь желанная тишина.

***

Под покровом ночи, когда все живые души спали в своих домах и никто не выходил во двор, а если и выходил, то никогда бы не осмелился рассказать об увиденном, несколько силуэтов в тёмных одеяниях тащили тело в сторону входных ворот двора семьи Цянь. У врат их уже ждала небольшая телега, куда тело и было скинуто с глухим ударом. Один из силуэтов, сидевший на лошади, что и тащила эту самую повозку, ударил её розгой и та помчалась куда-то вперёд. За ними последовало еще двое верхом. Смотрящие на происходящее из окна своей спальни господин, облачённый в золотой халат со слабо завязанным поясом, кажется, не выражал ни капли обеспокоенности. В его комнате свет давно был потушен и никто бы не осмелился (а может и не хотел) зажечь свечу, потому он и стоял, склонившись к проёму, как будто-то притянутый им невиданной силой. Его тёмные глаза были прикованы к удаляющейся вдаль повозке. В столь поздний час всё вокруг было залито тьмой, но лунного света было вполне достаточно для того, чтобы рассмотреть удаляющиеся силуэты и убедиться, что те скроются за пределами города, достигнув ближайшей реки Ушен — наконец, перейдя большой мост, что был виден даже сейчас, хозяин поместья, наконец отлипнув, вернулся спать в свою тёплую постель с абсолютно чистой совестью. Этой ночью он спал так сладко, как никогда ранее, и ни один кошмар не посмел его побеспокоить. Что нельзя было сказать о молодом господине, его сыне, Цянь Шанъюане, который был вынужден проснуться от удара головой о дно повозки. Сначала, чувствуя разливающуюся по затылку ноющую боль, он не понял, почему перед его глазами предстала тёмная пелена, из-за которой невозможно было ничего разобрать, но как только телега наехала на второй камень, из-за чего её вновь тряхнуло как следует и тот ударился головой вновь, стало понятно, что дело не в темноте ночи. Кто-то посмел его похитить! С ужасом на лице и страхом в сердце, Шанъюань тут же рефлекторно попытался сорвать с себя тёмную ткань, не дающую нормально видеть, но стоило ему дёрнуть рукой, как запястья тут же заныли режущей болью. Не привыкший к подобным ощущениям, мужчина промычал, а на уголках глаз чуть ли не выступили слёзы. Срань господня, его изящные руки и так бесчеловечно связать верёвкой до рубцов! Скрипя зубами и браня в своей голове своих похитителей, он, однако, поспешил себя успокоить: его родители точно заметят пропажу своего ребёнка, и, будучи богатыми купцами, выплатят за него определённую сумму, чтобы того отпустили. «Да, именно так и будет!» — радостно в голове заверил самого себя юноша, не в силах сдержать улыбки. Он перестал всяко дёргаться, дабы не спровоцировать очередной приступ боли в руках, и принялся ожидать своего спасения. Если бы только он знал, что собственные же отец и мать заплатили людям за то, чтоб этого самого ребёнка увезли как можно дальше отсюда. Он бы непременно разрыдался в одночасье, и брызгал слюной, проклиная господина и госпожу Цянь. Но сколько уже прошло времени тот не знал. Казалось, будто ночь была вечной, настолько долго она длилась. Всё тело онемело от томительного ожидания, и так происходило во время всего этого «путешествия» довольно часто, несмотря на то, что мужчина переворачивался с боку на бок, ища более-менее удобное положение. Кажется, он делал это так часто, что был уже похож не на покорно лежащую добычу, а на ещё вполне себе живую колбасу. Это, конечно же, не могло остаться незамеченным для его похитителей — один из тех, что сидел на коне, шедшей рядом с телегой, то и дело поглядывал на эти попытки найти как бы лечь. Сначала всадник не обращал на это должного внимания — ворочается и пусть, главное, что не орёт. Но, когда тот уже утомил его своим маячанием, а в конце еще и выругался от очередного удара головой о доску, то тут же спрыгнул со своей лошади. Он приземлился подле связанного мужчины, телегу же качнуло, но она не остановилась. Испугавшись на миг, Шанъюань вжал голову в плечи, интуитивно повернув её в сторону прыгнувшего к нему. Но страх быстро улетучился, а он сам расплылся в улыбке. «Что они мне сделают? Ведь я — достопочтенный сын семьи Цянь, они не смеют дурно со мной обращаться, а уж точно когда я — их заложник» — с этими мыслями, довольный своим положением (жизнь в богатстве и наличие власти), А-Юань похихикал себе под нос. Но его смех тут же был прерван: резкая боль, зародившаяся где-то под рёбрами, расползлась по всему телу, отдавшись в живот, и заставила того сжаться калачиком. Он не успел опомниться, как последовал следующий удар, выбивший из его лёгких воздух. Ещё один пинок и молодой господин Цянь выплюнул с ладонь крови, хрипло дыша. Где-то в своих мыслях он начал кричать. Как? Как они посмели?! Обходятся с ним, как с уличным псом! А ведь он одним движением руки мог бы приказать отсечь головы всех присутствующих, будь эти самые руки развязаны! Но сейчас всё, что ему оставалось, так это лежать покорно и принимать очередное избиение ногами, харкаясь собственной же кровью. Её запах пощекотал нос, приводя Шанъюаня в чувство: он впервые чувствовал этот запах, противный солёный привкус во рту, и уже готов был поморщиться от того, насколько ему было противно. В груди всё сжалось от осознания, что какой-то плебей смел обращаться с ним подобным образом — было до слёз обидно от подобной несправедливости. Со стороны запрыгнувшего раздался смешок — после он прыгнул обратно на своего коня, продолжая сопровождать «карету». Тело, укутанное в тёмную ткань, лежало неподвижно, боясь лишний раз сделать вздох — не дай бог снова. Нет! Произошедшее всё никак не могло уложиться в голове Шанъюаня: как они смели его связать, кинуть в какую-то развалившуюся телегу, пнуть, так ещё и не раз! Никто прежде не смел и пальцем тронуть молодого господина Цянь, не говоря уже о том, что бы заставить того харкать кровью! Все эти мысли кружились в голове мужчины, будто ураган, разжигая в нём обиду, злость и возмущение с новой силой. Кажется, они так же послужили топливом для его храбрости, потому что тот тут же вскочил и сел ровно, начиная браниться: — Не знаю, кто вы, но мозгов вам отнюдь не хватает, коль вы смели избить меня! Знайте же, что скоро сюда прибудут мои родители и вам, бесчестным псам, до конца дней своей никчёмной жизни покоя не будет! Лучшее, что вас ожидает — смерть в трущобах в компании крыс! Повозка резко остановилась. Сидячего в ней мужчину качнуло, но тот смог усидеть ровно. Дрожащие кончики пальцев впились друг в друга, а он, облизав свои губы (о чём после пожалел, ведь наличие на них крови чуть не вызвало у того приступ тошноты), вновь воспрял: похоже, его речи и правда удались, а похитители одумались! Несколько человек спрыгнули с лошадей и подошли к нему ближе — так рассуждал Шанъюань, ориентируясь на звуки — похоже, сейчас-то с него снимут это проклятую материю, и он сможет скорее вернуться в тёплую постель. Эти мечтания так радовали его душу, что тот чуть было не утонил в них в беспамятстве, но, вовремя опомнившись, вернулся на землю и ждал, когда его руки наконец перестанет натирать злощасное вериё. Однако, в реальности никто отпускать его, разумеется, не собирался. Вместо свободы рук он получил только тяжёлую пощёчину, затем — ещё одну, не менее тяжёлую, но уже по другой щеке. Выдержав одну, на второй мужчина вновь оказался повален на деревянное дно телеги с глухим стуком. Сразу же после него раздался свист и громкий резкий удар — после него Шанъюань вскрикнул, выпрямившись на деревянных досках. Место, куда пришёлся удар, тут же обхватило жжение, такое, будто туда приложили раскалённые прутья. Новые удары не заставили себя долго ждать (по разящему воздух звуку было понятно, что удары были нанесены ничем иным, как плетями). Нанося их снова и снова, похитители с усмешками наблюдали за извивающимся в агонии молодым господином Цянь Шанъюанем, что плестался у их ног подобно выброшенной на берег рыбе, то и дело пытаясь скрыться от болезненных для его нежного тела ударов. От такого зрелища внутри сердец окруживших его людей что-то будто вспыхнуло — они продолжили с новой силой, а их смешки смешались со звонкими свистами лошадиных кнутов и воем того, кто принимал все эти удары. Он рыдал, рыдал во весь голос, впивался ногтями в свои же руки, кусал губы и извивался, как змей, захлёбываясь в собственных же слезах, соплях и крови. Когда удары приходились на те места, что и без того уже горели огнём, он вздрагивал всем телом и молил о пощаде. — Мама! Мамочка! Пожалуйста, хватит, прекратите, мне больно! Мне очень больно! Мама, спаси! — крики не прекрашались. На какой-то момент его мучители и правда остановились, а он, завыв, начал реветь больше — Это очень больно, больно! Мне очень больно! Не надо больше! Они пусть и остановились, но отнюдь не от того, что единственному сыну семьи Цянь было больно, а им — жалко его, вовсе нет. Один из силуэтов, что не участвовал в избиении, подошёл ближе к дрожащему, как клён на ветру, мужчине, прошёлся по тому взглядом и, постояв ещё с десяток секунд, отошёл на прежнее место. Со стороны силуэта последовал лёгкий кивок. И похитители Шанъюаня продолжили пороть того, от чего тот срывался на крике. Запах крови, вдаривший в нос, заставлял того извиваться себя от брезгливости, а от продолжающейся во всём теле боли голова начала кружиться, все звуки отдавались приглушённым эхом, но, как на зло, с каждым ударом он вновь приходил в чувства — как же больно! От этой невыносимой пытки он скрипел зубами и уже не мог даже плакать, а в ушах звенело. В конце концов, достигнув своего пика, он всё-таки потерял сознание, распластавшись по дну кареты. Только спустя несколько ударов мучители заметили, что то более не двигался. Один из них присел и снял полотно с головы мужчины — видок заставлял поёжиться: некогда прекрасное лицо покраснело распухло от слёз, губы были ракусаны, по подбородку и шее текла кровь, а из носа — сопли. Вид был до жути жалким. Похититель протянул палец к его лицу и остановил у носа — почувствовалось слабое, но тёплое дыхание. Дав понять остальным, что тот ещё жив, он вновь надел на него мешок и телега покатилась дальше. Неизвестно, сколько прошло часов, а может, дней, прежде, чем Шанъюань вновь сумел открыть глаза. Его веки казались ему такими тяжёлыми, что тот с трудом сумел приоткрыть их наполовину, перед глазами же всё плыло. Не понимая, где он находится и от чего ему так холодно, мужчина потянулся, чтобы встать, но всё его тело тут же охватила ужасающая боль, а с губ сорвался болезненный стон. На его глазах так же выступили бы слёзы, если б только они ещё остались после того, как ночью его подвергли пытке. Обессиленный, он более не предпринимал никаких попыток подняться или даже двинуться, лежа на холодному полу, прижимаясь к деревянным доскам голой кожей, покрытой сотней рубцов от ударов конскими кнутами. Несмотря на то, что тело всё ещё горело после тех издевательств над ним, ощущалась прохлада, которая окутывала всё его тело. Наконец он понял, от чего ему было так холодно, пусть и ему и понадобилось на это какое-то время. В груди снова что-то заныло, а к горлу подступил ком. Никогда прежде он ещё не ощущал себя так, словно. Словно. — Будто шлюха на продажу, — прохрипел он с обидой себе под нос. Одежда, что была на нём во время похищения, полностью отсутствовала, от чего тот лежал в чём мать родила. Досада так и бушевала внутри, вперемешку со стыдом. Где ж это видано, что б молодого господина кто-то смел раздеть, пока тот без сознания, и бросить на голый пол какой-то небольшой комнатушки?! Пролежав с этими мыслями ещё некоторое время, до ушей Шанъюаня долетел какой-то звук, похожий на открывающуюся дверь. Он не ошибся — в хижину кто-то зашёл, и, тяжело шагая, дошёл до комнаты, где лежал мужчина. Приподняв тёмные ресницы, пленник устремил свой взор на гостя. Высокая фигура в тёмных одеяниях подошла ближе к молодому господину. Это был мужчина в возрасте, в его тёмных волосах уже виднелись белые полоски — ничто иное, как седина — а на морщинистом лице с грубыми чертами лица рассыпалась щетина. Он прошёлся взглядом по лежачему с макушки до самых пят, оценивая: его белую кожу с нитевидными красными следами, его широкое и хорошо сложенное телосложение, несколько родинок на спине, каждая складочка тела — ничто не осталось без его внимания. От такого уши Цяня покраснели. «Насильник!» — пронеслось в его голове — «Мало того, что смели руку приложить, раздеть и кинуть здесь, ещё и обесчестить решили!» Но на его счастье небеса смиловались над ним, а потому вошедший в комнату мужчина, хмыкнув себе под нос, встал и отошёл от него. Шанъюань выдохнул с облегчением. Приподняв голову, молодой господин взглядом прожигал спину старика, сглатывая слюну. В нём снова появилась смелось и он бы точно закричал, ругаясь на своё положение, на этого человека, и веля его отпустить, иначе никому не поздоровится, однако что-то внутри его останавливало. Это. Было необычным, противно-щекотливым чувством где-то в груди, заставляющего того задуматься на секунду. — Спросишь что-нибудь? — наконец старки разорвал эту тишину. Он всё так же стоял, не поворачиваясь, и, выждав паузу, продолжил — Хорошо. Если ты не хочешь начинать сам, этот старик начнёт первым. Сколько тебе лет? — Этот старик не узнаёт моего лица? — довольно сдержанно произнёс лежачий, но всё ещё выражая какую-то горделивость в этих словах. — Нет, не знакомо, — тот наконец развернулся и усмехнулся, пододвинув к себе стул и сев на него, откинувшись на спинку — просвяти же меня! Молодой господин нахмурил брови. От непривычной щекотки в груди не осталось ни следа, её полностью затмили собой возмущение, чувство задетого достоинства, и даже злости. «Неужели этот дрянной старик настолько сельпошный, что никогда ранее не слыхал обо мне?!» — громко кричал он у себя в голове — «За такое следует отрубить два, нет, три пальца на обоих руках, а за оказанное неуважение и вовсе лишить всех конечностей, бросив на верную смерть!» — Я из знатного рода купцов, носящего имя Цянь, старший и единственный сын, достопочтенный молодой господин Цянь Шанъюань! — эту речь мужчина произнёс со всей гордостью, чуть ли не задирая нос выше собственной головы, а взгляд его был полон гордости, надменности и презрения. Он был уверен, что, заслышав это имя, старик начнёт каяться и поможет тому вернуться домой. Но в ответ он услышал лишь тишину. А после комнату залил гогот и стук сапога, ведь сидящий на стуле стучал ногой по полу, прихлопывая себя по бедру. — Всего лишь сын каких-то купцов, а гордости и самолюбования столько, что и жители небес позавидуют! У тебя, малец, лягушка на дне колодца. — Да как ты смеешь! Неужели никогда не слыхал этого имени, пробковый ты старикан?! — Так это и не твоё имя, неотёсанный ты малец, — по сморщенному лицу расползлась острая и довольная ухмылка — «Цянь Шанъюань», кто бы он не был, однако не лежит передо мной, — насмешка пропала с лица, «гость» начал рассказывать — Сегодня ночью ко мне пришла женщина. Она услышала от кого-то, что я занимаюсь работорговлей, и решила привести ко мне тебя. Обычно я не беру взрослых мужчин, от них мало толку, а денег просят за них кучу. Но ты — особый случай. — Это почему же? — Шанюан чувствовал, что в этой «особенности» был какой-то дурный посыл. — Когда я спросил твоё имя, — пояснил тому хозяин дома, легко покачивая ногой — Госпожа, что тебя мне привела, произнесла лишь одно: «Байянь Лан» — а потому не спросила за тебя и ляна риса. Так что я охотно тебя принял! «Байянь Лан» повторилось в голове у Цянь Шанъюаня. «Байянь Лан, Байянь Лан, Байянь Лан.» Нет, это было невозможно! С ним не могли так поступить! Он ведь Цянь Шанъюань, золотой человек, птица на свободе, умнейший и благороднейший из мужей, непревзойдённый среди всех людей своего столетия, тот, что родился под счастливой звездой! Он — тот, кого любят даже Боги, тот, от имени которого содрагается не только вся поднебесная, но и сами небеса! Тот, чьи богатства не перечесть, тот, красота которого затмит луну и посрамит цветы! ..не стоит и чашки риса. «Байянь Лан». Разбитый внутри, будто фарфоровая кукла, мужчина уткнулся лбом в деревянный пол. И заревел. Горло тут же заболело, будто его скребли кошки, а в голове загудело, на коже выступил холодный пот, скатывающийся по голому телу каплями, чтобы после упасть на пол. Шанъюань закусил свою губу. Всё тело охватила дрожь. Он не знал, куда ему деваться. А хозяин дома, вдоволь насмотревшись на это, встал со скрипнувшего стула, и присел возле мужчины. Его худые руки собрали рассыпавшиеся по полу и плечам волнистые волосы молодого господина, натянув. Не понимая, для чего это, Цянь приподнял своё лицо, взглянув в бесстрастное лицо мужчины, а в мыслях пронеслась мысль о том, что, тот, возможно, хотел бы того успокоить. Но натяжение тут же пропало, а волосы, чья длина некогда доставала до поясницы, сейчас лишь щекотали оголённые плечи, не достигая лопаток. Это было последней каплей. Цянь Шанъюань вновь опустил голову и сжался калачиком, игнорируя даже то, что всё его тело до сих пор отдавало болью при движениях. Ему хотелось просто провалиться под землю, скрыться от назойливого взгляда, вернуть свою честь и. поспать в тёплой постели. Он мечтает об этом ещё с самого пробуждения в чёртовой телеге. За всю эту долгую ночь молодой господин пережил столько, сколько никогда ранее не переживал, более того, он даже и не думал о том, что что-то настолько ужасное может с ним произойти. Эту ночь и все её ужасы он не забудет никогда. Старик, связав отрезанные волосы лентой, убрал этот пучок в рукав своего ханьфу. Поднявшись на ноги, холодным тоном он произнёс: «Радуйся, я уже успел найти тебе нового хозяина. Так что ты должен быть мне благодарен, что я позволяю тебе жить твою жалкую жизнь дальше» и скрылся за порогом, уйдя куда-то из хижины вовсе. В комнате снова стало тихо, а новоиспечённый Байянь Лан остался вновь один. А точнее, один на один со своими мыслями, от которых уже тошнило. Но на его счастье долго мучаться ему не пришлось: два часа прошло на удивление быстро, а после к нему снова пожаловали гости в виде хозяина дома, что захаживал к нему прежде, и каким-то толстым господином. Цянь не поднимал головы, потому всё, что он увидел через приоткрытые ресницы — лилового цвета хорошие сапоги. Он невольно поёжился, вспоминая, в каком виде сейчас находится перед ними. — Вставай, Байянь Лан, я забираю тебя.