Всё, что нравится

Аль-Хайтам не знает, почему Сайно раз за разом соглашается. Их встречи давно уже можно было бы прекратить: они не в Академии, у них почти нет чего-то общего, кроме затаённой неприязни — ничего, что могло бы заставить Сайно снова и снова приходить. Они не друзья, но каждый полдень субботы он здесь: смахивает налипшие на потный лоб волосы, проезжается босыми пятками по полу, мастерски удерживая равновесие после очередного резкого выпада, и смотрит так яростно, словно хочет прожечь одним взглядом. У них причин друг друга ненавидеть много больше, чем причин друг друга любить. Аль-Хайтам пытается достучаться до Сайно множество раз, множество общих суббот: бьёт больнее, двигается более резко, в какие-то дни ни разу не позволяет уложить себя на лопатки. Сайно уходит злой, раздражённый; на его боках тонкие полосы задетой мечом Аль-Хайтама кожи — потому что у них нет никаких правил про «первую кровь», — у него на бёдрах чёткие отпечатки чужих пальцев и шея, не раз опалённая горячим дыханием. Аль-Хайтам шепчет туда многое: о том, какой Сайно слабый, о том, какой крошечный, о том, как сильно Сайно для него ничего не значит. Но он всё равно приходит. Каждый полдень каждой из суббот. — Снимай, — аль-Хайтам тянется к шлему, который раздражает его не меньше, чем раздражает сам Сайно. Тот отпрыгивает, будто прикосновение обожжёт, но шлем придерживает, другой рукой удобнее перехватывая своё копьё. Сайно всегда готов к хорошей драке — даже если до официального начала их спарринга ещё аж три минуты. — Признай, тебе он нравится, — хмыкает Сайно, играючи прокручивает древко в пальцах, и аль-Хайтам совершает первую на сегодня ошибку: отвлекается. — С чего бы, — приятная тяжесть меча в руке возвращает его обратно в реальность. — Тебя бесит всё, что тебе нравится, — аль-Хайтам выгибает бровь, бросает взгляд на часы — ещё рано, ещё совсем немножко, — но Сайно сегодня не дожидается сигнала и бросается вперёд первым, нарушая практически единственное в помещении для сражений правило. Аль-Хайтам заинтригован. У него нет времени обдумать эти слова — в боях с Сайно лучше не забивать голову чем-то, кроме самого Сайно, если не хочется остаться без пальцев или уйти с проколотым брюхом, — но он обещает себе подумать попозже. Времени до следующей субботы у него будет предостаточно. Кавех как и всегда будет звать его дураком, аль-Хайтам как всегда будет отмахиваться, уверяя, что у него абсолютно всё в порядке, а вечерами будет неистово дрочить в душе до искр перед глазами, до испачканных пальцев и плитки, снова и снова убеждая себя в отвратительно сладкой лжи: у него и правда всё под контролем. Сайно нарушает принятые правила о начале, а потом нарушает и установки самого аль-Хайтама, прорываясь вперёд и не медля нанося удар. Так быть не должно; спарринг, который начинается не с выпада аль-Хайтама, считается для него заранее проигранным, уже совсем ему не нужным, зато очень и очень показательным. Свои слабости он, само собой, показывать не любит — особенно перед Сайно. Шлем раздражает. Взгляд только и делает, что спотыкается об него и цепляется за дурацкие уши. Сайно навешивает туда серёжки, имитируя, видимо, кого-то ещё — аль-Хайтам знает, кого тот копирует, и от этого внутри всё переворачивается. В глотке разрастается ком, кулаки непроизвольно сжимаются, и аль-Хайтам наконец приходит в себя, серией ударов оттесняя Сайно практически к краю очерченной для спарринга площадки. Снять эту ужасную тряпку становится теперь не менее важно, чем уложить Сайно на лопатки. Поддаваться тот, правда, совсем не планирует. Аль-Хайтам не понимает: то ли он слабеет за неделю, тратя всё своё свободное время на мысли о сопернике, либо же Сайно улучшает свои навыки, теперь практически не прибегая к защите: он нападает грубо, резко, будто бы отчаянно, но старается больше правила не нарушать. Аль-Хайтам видит, как отчаянно ему этого хочется: видит, как Сайно ставит ногу, готовый в любой момент ударить его под коленку и завалить на землю, но сдерживает себя. Видит, как тот перехватывает копьё, удерживая его в положении, удар из которого запросто перережет глотку. Сайно подмигивает. И сдерживается. Но аль-Хайтам думает, что лучше уже и не будет. Он проигрывает, разрешая самый первый выпад в свою сторону. И если этот бой и без того проигрышный, то можно — наверное? — не особо себя одёргивать. Не пытаться быть правильным и милым, а драться так, как хотелось уже очень давно: грубо, отчаянно, ядовито. Сайно не подсекает его, но аль-Хайтам берёт идею на вооружение. Оружие скрещивается, он видит искры, видит щербинки на древке копья и слабые неровности на острие меча. Они неидеальные, и оружие у них после стольких битв неидеальное тоже; аль-Хайтам подсекает Сайно, бьёт под колено, чтобы тот потерял равновесие, и вмиг оказывается позади, ударяя и под второе, заставляя рухнуть на колени и пребольно удариться об твёрдый пол. Он перебрасывает меч вперёд, подводит лезвие к самому горлу — пытается, но Сайно успевает втиснуть копье, не давая острому краю коснуться своей кожи. Один нажим, и он мог бы остаться без головы. Один нажим, думает аль-Хайтам, и он мог бы слизывать кровь с разгорячённой кожи, снова убеждая себя, что всё в порядке. — Ну? — Сайно скалится, обнажает зубы, показывает наверняка острые клыки. Аль-Хайтам хочет подставить ему руку, бок, шею, что угодно, лишь бы проверить свои теории. Но вместо этого он тянется рукой к шлему, ухватывается за так ненавистные ему уши и стягивает с головы, позволяя копне волос разметаться по плечам. Это, он думает, тот переломный момент, после которого дороги назад уже не будет. Это — точка невозврата, и ему очень хочется её наконец пройти. Он сгребает пальцами волосы на макушке, грубо дёргает голову на себя, заставляет её запрокинуть. Сайно держит оружие крепко, до побелевших костяшек, а вот аль-Хайтам хватку на мече почти не ощущает. Вся сила в пальцах, тянущих за волосы, вся ярость во взгляде, оглаживающем запрокинутое лицо. У Сайно прикрыты глаза. Оскал спадает в мягкую улыбку, и это раздражает ещё сильнее. Он будто бы знает, что происходит у аль-Хайтама в голове, на душе, глубоко внутри, там, под рёбрами. Знает, откуда вся эта злоба, стремление вжать грудью в пол, в стену, в скамью. Знает, как сильно аль-Хайтам его ненавидит — и как столь же сильно его хочет. Сайно перед ним на коленях, но будет ошибкой говорить, что он открытый и беззащитный. Если он захочет, то выберется из захвата за несколько быстрых секунд. Если Сайно захочет, то уложит его самого на лопатки за пару ловких движений и выпадов. Аль-Хайтам не знает, чего хочет Сайно, и чего хочет сам не знает тоже. Он поддаётся слабости, раз уж честной победы ему сегодня не видать. Отпускает стиснутые волосы, переносит ладонь вперёд, укладывает её Сайно на шею, сразу же давит — ни на мгновение при этом не переставая жать мечом на древко. Под ладонью горячая, чуть влажная кожа. Под ней бьётся пульс растревоженного, взбудораженного спаррингом человека. Аль-Хайтам слушает удары, подходит на шаг ближе. Считает. Вжимается бёдрами в каменную спину и напряжённые лопатки, давит ладонью ещё, переводя большой палец сначала под ухо, потом — на щёку. Ему хочется хоть каких-нибудь звуков, эмоций и отдачи, и в то же время хочется гулкой тишины. Он смещается рукой левее, касается пальцем самого уголка губ и проталкивает подушечку Сайно в рот. Надежда на то, что кожу прихватят острые зубы, рушится вместе с языком, до чёртиков мягко проходящимся по ней. Аль-Хайтам шумно и резко выдыхает, толкая палец глубже. Хочется назвать Сайно непослушным. Нарушающим все правила на свете. Отвратительно нежным тогда, когда хочется боли и ярости. Сводящим с ума тогда, когда не нужно — и когда нужно тоже. Потрясающим. Аль-Хайтам давит пальцем на язык, чувствует, как рот наполняется слюной, и как Сайно сильнее упирается копьём в край его меча, не в силах сглотнуть. Губы плотно смыкаются вокруг пальца, и это, в который раз думает аль-Хайтам, неравный бой. Лучше уже не станет, поэтому и держаться особо не за что. Он толкается бёдрами к выпирающим лопаткам — напряжённым к напряжённому, — ещё и ещё, будто короткие касания помогут ослабить его желание. Палец во рту приходит в движение, оказывается глубже, а вот меч из руки он отбрасывает на пол с громким, оглушающим в тишине звуком. Свободной руке тут же находится применение. Аль-Хайтам перехватывает запястье Сайно у копья, давит, одновременно нажимая коленом на спину. Вжать его грудью в пол хотелось отвратительно давно — в реальности, а не только в своих вечерних и утренних мечтах, снова и снова заканчивавшихся разве что грязными простынями. И он давит, притискивает, пока не укладывает его грудью на копьё на полу, пока не вжимается пахом во вздёрнутые бёдра, и пока не толкается в них, осознавая, насколько же сильно ему этого мало. Он вытаскивает палец, буквально вырывая его из плотно сомкнутых губ, и снова переводит ладонь на шею. — Я же говорил, — голос Сайно тихий, но в прекратившейся возне кажется куда громче. Аль-Хайтам мягко давит ладонью на горло, не зная, хочет ли слышать колкости снова. Сайно прав, во всём, мать его, прав, а аль-Хайтам до дрожи в коленях не любит оказываться в дураках. Сайно шумно втягивает носом воздух. Рука скользит по подтянутому телу, и аль-Хайтам давит стон, добираясь ладонью до крепкого бедра и смещаясь с него на пах. У Сайно стоит, и аль-Хайтам готов поклясться, что стоит не менее крепко, чем у него самого. Вместо стона он оставляет влажную полосу, проведя языком по солоноватой коже на шее. — Просто признай уже, — Сайно подаёт голос снова. От недостатка воздуха он грубеет, становится более хриплым и низким, и каждый звук несётся прямиком Аль-Хайтаму в пах. Признавать он будет только одно: то, что кончать себе в штаны сегодня точно не планирует. Пальцы с паха Сайно исчезают, аль-Хайтам спешно расправляется со своими штанами и бельём, стягивая их достаточно для того, чтобы позволить налитому члену наконец вырваться на свободу. Текущая головка проходится по обтянутой тканью заднице прямо под его бёдрами, но хочется чувствовать совсем не это, и аль-Хайтам тянет пояс Сайно вниз, вмиг обнажая округлые ягодицы. Член до безумия хорошо и правильно укладывается в ложбинку между ними. Он знает, что для Сайно с его уровнем подготовки нет положения, из которого он бы не выбрался. Нет захвата, который он не попытался бы как минимум разорвать. Он знает, что скинуть его со спины сейчас — дело пары толчков. Но Сайно под ним не двигается, лишь сглатывает, позволяя ощущать ладонью трепещущий кадык, а после вскидывает бёдра, заставляя аль-Хайтама глухо застонать от давления на член. Он и сам мог бы уйти — вот так просто, подняться и оттолкнуться от пола, скрываясь за дверью до следующей субботы. Не признавая ничего сказанного Сайно, отодвигая своё поражение на второй план. Но он начинает толкаться бёдрами, каждый раз приятно проезжаясь членом по ложбинке, и это — негласное признание всех слов соперника. У аль-Хайтама в голове теперь ничего, один лишь Сайно: его шея, его плечо, в которое приходит время впиваться укусами, его задница, в которую до безумия хочется толкнуться без подготовки и без предупреждения. Аль-Хайтам отводит в сторону ягодицу, давит большим пальцем на сжимающийся, пульсирующий вход. Подставляет к нему влажную головку, крепче ухватывая потный загривок зубами, коротко толкается, входя на частичку дюйма, и глухо рычит, потому что хочется совсем не так. Аль-Хайтам умеет побеждать грязно, но не настолько. Усилий, чтобы себя затормозить, приходится приложить достаточно. Локоть впивается в пол, хватка на горле грубеет, он шумно выдыхает на прокушенное плечо, и Сайно наконец стонет. Коротко, хрипло, сжимаясь под ним и вскидывая бёдра выше. Аль-Хайтам помогает себе рукой, снова укладывает член между ягодицами и толкается, оставляя на коже следы стекающей с головки смазки. На бедре, которое он то и дело ухватывает, проступят следы его пальцев. На плече будут краснеть отпечатки зубов и ранка, которая заживать будет куда медленнее. Аль-Хайтам добирается ладонью до паха Сайно и кусает ещё. Под пальцами горячо и влажно, член в его хватке тяжёлый и текущий; аль-Хайтам дрожит всем телом, будто отдрачивают сейчас ему, шумно выдыхает Сайно на ухо, проходясь кончиками пальцев по щели, оглаживает головку и под ней. Пустота в голове разбавляется тяжёлыми выдохами — своими, чужими тоже, — и аль-Хайтам наклоняется ещё, буквально накрывая вдруг кажущееся миниатюрным тело под собой, ведёт языком по кромке уха, теперь не прикрытого шлемом, и выстанывает прямо в него. Он не знает, что именно перебрасывает Сайно за грань, стоит несколько раз провести по стояку рукой: кровавые укусы, резкие толчки бёдрами — пусть и не внутри, — или же остатки адреналина и ярости от короткого поединка. Тёплые капли спермы приземляются ему на ладонь, и аль-Хайтам собирает их все, дожидаясь, пока с головки не перестанет течь, и только тогда убирает руку, грязной ладонью надавливая Сайно на поясницу и заставляя поднять зад ещё выше. И если это — просто очередной способ вывести аль-Хайтама из себя, то у Сайно отлично получается. Ему самому особо многого и не надо тоже. Достаточно нескольких толчков, пары хлёстких шлепков бёдер о ягодицы, ещё одного укуса и хриплых стонов от в очередной раз сжимающейся на шее руки, чтобы накрыло окончательно. Ему достаточно резкой, колкой вспышки гнева и раздражения, и он кончает Сайно на зад и на поясницу, пачкая белёсыми полосами и без того уже грязную и влажную кожу. Аль-Хайтам тяжело дышит, накрывая губами покрасневшее, растревоженное укусами местечко на чужом плече, и проигрывает своему сопернику снова, когда позволяет себе ненадолго прикрыть глаза. — Я же говорил, — Сайно подаёт голос, задвигавшись под накрывающим его телом. Он вжимается щекой в пол, поворачивет голову вбок и скалится снова, растягивая губы в улыбке. Аль-Хайтаму хочется зарычать, но он только сильнее впивается в обнажённые бёдра пальцами. — Бесишь, — шумно выдыхает он. И если поражение в спарринге, пусть и инициированное им самим, принять будет просто, то куда сложнее допустить мысль о правоте Сайно. Его и правда до ужаса выводит всё, что на самом деле чертовски нравится.