К любви не взывает только бессердечный

Несколько дней нога цыганки не ступала за порог Двора Чудес. Девушка категорически не хотела выходить в город, где могла бы встретить Клода Фролло. И хоть кожа вновь и вновь покрывалась мурашками от воспоминания того вечера, сердце томилось от неоднозначных чувств. Не могло проскочить состояние Эсмеральды и мимо цыган табора, что совсем не привыкли к такому поведению младшей сестры. Они понимали, что дело было в её визите в собор, но что произошло там, оставалось загадкой. Словом, люди даже думали, мол архидьякон обидел девушку: наговорил чего недоброго или того хуже, надругался. Однако, Эсмеральда была немногословна касательно их вопросов, отвечала кратко, избегала уточнений, меняла тему. Больше всех состояние девушки тревожило арабского барона. Тот как отец не мог стоять в стороне происходящего. За день до торжества в честь Святого Марка мужчина позвал к себе Брунгильду, цыганку преклонного возраста. Глаза её еле видели, потускнели, стали серыми и затуманенными. Смуглая тонкая кожа свисала складками на лбу демонстрируя мудрость времени. Седые волосы были спрятаны под красный платок, на котором иногда звенели монетки, стоило ей повернуть голову. Славилась цыганка своими силами в ясновидении, она предсказывала будущее, всегда могла помочь дельным советом. — Брунгильда, душа моя, подойди, — подозвал барон. — Слушаю, Клопе́н Трульфу́, — покорно, но с теплотой отозвалась женщина. — Душенька, боюсь, я вынужден просить тебя о помощи. Поверь, мне не доставляет удовольствия тревожить тебя без повода, однако, к сожалению, он появился. — Знаю, ты тревожишься о своей названной дочери, наше голубке. Хочешь знать, что произошло, что будет дальше… — прохрипела она. — Ты права, как и всегда. — Сказать тебе я не смогу, пока не взгляну на её руку, ты же знаешь. Коль она того захочет, я помогу ей словом, да и тебя в неведенье не оставлю. — Моя ты надежда, конечно. Как же может Эсмеральда отказать тебе, свет очей моих? Я лично проведу тебя к её домику. Мужчина взял старушку под руку и направился с ней в сторону небольшой хижины. Сердце барона тревожно билось, но осознание скорой осведомленности успокаивало его. Цыганка не проронила не слова, она послушно шла за поводырём с тёплой старческой ухмылкой. Они быстро нашли нужный домик, Клопен постучал. Внутри послышался стук копытцев малышки Джали, она радостно подбежала к двери. Эсмеральда осторожно открыла дверь. — Барон, — уважительно поздоровалась она кивком головы. — Эсмеральда, дитя моё, смотри, кого я привел. — Здравствуй, Брунгильда. Клопен, я же просила: никаких допросов. — Ну что ты, душа моя, это не допрос. Я просто подумал, может ты нуждаешься в совете? Кому как не Брунгильде знать, о чем тоскует твоё сердце? Эсмеральда задумалась. Барон был прав: совет был бы кстати. — Хорошо, Клопен, спасибо, что переживайте за меня. Брунгильда, не хотите войти? — Ох, голубушка, не откажусь. Барон осторожно выпустил руку женщины и оставил их наедине. Эсмеральда предложила цыганке присесть. — Спасибо, душенька. В старости, знаешь ли, утомляет просто дышать. — Не говорите так, Брунгильда, вы ещё нас всех переживете, — улыбалась она. — Тут ты права, побольше некоторых жить буду. А теперь, скажи мне… Что тебя гложет? — Вы же ясновидящая, разве не вам дано знать? — Я знаю, но хочу понять, как ты это чувствуешь. — Ну… Мне тревожно, очень тревожно. Там, в соборе, со мной случилось кое-что… Это напугало меня так сильно, что теперь я боюсь и нос показать на улицах Парижа. — И чем же тебя напугал этот священнослужитель? Эсмеральда вздрогнула. Разумеется, с правдой сталкиваться сложно, даже если знаешь, что человеку она и так известна. Девушка молчала. — Тем, что он был резок или… Тебя пугает не он, а твои собственные чувства? — хитро улыбалась бабушка. — Как же вы это делаете… Какие могут у меня быть чувства кроме страха и смущения? — оскорбилась девушка. — Например, восторг? — Восторг? — вскрикнула Эсмеральда, — Позволь, Брунгильда, о чем ты говоришь? Только больной будет в восторге от увиденного. — А разве ты не была поражена страстью этого мужчины? — скрипела старуха, — А тому сопереживанию, что ты скрываешь, нет места? — Прошу, замолчи, не говори ни слова… — Изумрудная девочка наша, скажи мне, а ты помнишь, что я нагадала тебе, когда тебе было 16? — Да… — И что же? — Что на пороге моей жизни встретится человек, мужчина облачен во всё черное, словно ни живой, ни мертвый. Что нрав его буйный, но ума хватило бы, чтобы вознестись к Богам. Он придёт в мою жизнь опасным вихрем, сметет былой образ. И стоит встать на пути его человеку, чьи волосы отдают золотом, его окутает гнев и он сожжет землю и небо, так как тот заберет то, чего этот человек хотел. — А если не станет? — напомнила бабушка. — То душа человека в черном будет томиться, словно птица, пока я не открою клетку. Не думаете же вы… Не думаете ли вы, что архидьякон… Женщина кивнула. — А чего бы ему не быть? Время настало, он явился перед тобой. — А человек с золотыми волосами? — Изменилась его судьба, вот и он не появился на вашем пути. — Что же мне делать, Брунгильда? Я боюсь этого человека, боюсь. — Ох, милая, что поделать. Не убежать нам от судьбы. Разве так он страшен? Он плохой человек? — Нет-нет, таким его нельзя назвать, — задумалась Эсмеральда вспоминая о его «сыновьях», — Конечно, он предвзят и вспыльчив, грубоват но и спокоен, когда всё хорошо. Задумчив и умен, принципиальный и образован… Глаза у него печальные, но не как у человека, что переживает горе, а как у того, кто и счастья-то не познал. — Наверное, и тебя он любит? — Ох, родная, разве это любовь? Какая же любовь приносит боль и смятения? — Отвергнутая. — Похоть это, Брунгильда, самая настоящая. — Батюшки, где же это ты слов таких набралась, — засмеялась бабушка, — Поди у своего служителя. — Смешно тебе? Ну смейся, смейся, — обижалась Эсмеральда. — Кто его знает, дочка… Кто бы то его научил любить, где бы он научился? — Мне что ли учить его, честное слово? Я что, спаситель его? Любовь — это когда две зрелые души ведут себя, как дети. А не так, что один другого в чувства приводит. — Правду говоришь, честное слово, — соглашалась женщина, — А я вот думаю, что и он зрелый, только дури много, всё это забрала… Как ты там назвала… — «Похоть»? — Да-да, она самая. Послушай, ягненочек, это твоя жизнь, тебе решать, кто в неё войдет, а кто нет. Тебе уроки выносить или повторять ошибки. Я знаю только то, что слушать нужно сердце, но от разума никогда не отказываться. — Лучше не скажешь, — соглашалась девушка, — И всё же, что видишь ты в моём будущем? Девушка села ближе к Брунгильде и протянула ладони. — Эх… Тяжело сказать, дорогая, тяжко… Человек тут непростой, сама знаешь. Исправлять его — дело неблагодарное, только разозлишь. Ты либо прими это, когда лучше узнаешь, либо и не берись: живи как жила, словно и не знала. Вижу только, что он не исчезает из твоей жизни, точно в скором не покинет, а вот к добру ли… — Ладно, коль так. Ты мне скажи тогда как женщина, мне то что делать? — Ну что ж… Будь я на твоём месте, то послала бы его к черту. Девушка подскочила. — Как?! Что говоришь такое, ей Богу, глупости говоришь. Что он прокаженный какой-то, что его к чертам ссылать? Человек ведь, и далеко не плохой! Знаю я, на что его сердце способно, только помощь нужна. — А ты что, Святая что ли, что всякому помочь хочешь? — Нет, не Святая, но и не бессердечная! — Посмотри на неё, говорить то каждый может, да вот ты только тут сидишь, носа не показываешь. — Вот и пойду, и покажу! — Иди-иди. Девушка схватила платок со стула и вышла из дома. Старушка ехидно улыбнулась. — Бегай, не бегай, от судьбы не убежишь… Жаль, что для счастья нужно обжечься, лишь бы не сгорела, милая…