Моё существование

Прохладный майский ветерок, ворвавшийся в помещение через окно, убаюкивает меня, кружа около носа ароматом свежей травы и недавно зацветших тюльпанов, мирно заполняющих круглые клумбочки, похожие на разноцветные острова. Я лежу на своей парте с закрытыми глазами, наслаждаясь солнечным светом, приятно греющим лицо, а тёмные волоски трепыхаются в воздухе, с сильным рвением протягиваясь к открытому окну. Они, словно волны, покачиваются то туда, то сюда, ни капли не тревожа моё секундное спокойствие. Это первый и последний раз, когда я встречал лето с некой тоской, чем-то даже гнетущим и тяжёлым на душе, несмотря на буйство природы, нежно зовущей меня на уличный танец. Давно у меня не было так пусто на душе. Будто бесконечно тёплые лучи совсем не собирались вновь заплатками стелиться внутри грудной клетки, безрезультатно пытаясь залечить раны. Ничего не чувствую. Ни радости от пережитого периода жизни, ни боли от потери времени впустую. Только камень, тянущий вниз. Тоска, неопределённость, страх. А что дальше? Спокойствие исчезло. Оно каждый раз исчезает, когда я старательно задаю себе подобный вопрос. Ведь это важно! Так важно узнать свою судьбу. И так сложно это сделать одновременно. Поэтому страшно. Больше никаких размеренных движений грудью, никаких завываний ветерка в ушах или солнечного трепета. Страх. Страх. Страх. На задворках разума раздаётся ропочущий высокий гогот, потом много голосов смеются. Даже слушать не хочется. Ничего дельного всё равно не скажут! Кем я стану? Они знают? Я знаю? Хоть кто-нибудь знает? Нет! Ну и к чёрту! Просто выберу что полегче. Уже всё равно, честно. Пусть даже в будущем придётся жалеть о выборе и медленно сгнивать в этом паршивом обществе, я всё равно предпочту не испытывать страданий от неопределённости вместо того, чтобы пытаться определиться с тем, кем же хочу являться. Вот именно. Да и не получится у меня нигде ничего дельного, я точно уверен. Отовсюду погонят неумеху. Так чего стараться и выбирать? Зачем жить в вечном страхе один единственный раз ошибиться и пустить всю жизнь коту под хвост, если можно забить на какую-то там навязанную «значимость своего существования»? Да, взять и забить. Утонуть в своих собственных мыслях и остаться в одиночестве навсегда. Я чуть двинул головой, потираясь подбородком о рукав рубашки, наскоро напяленной с утра. Скоро ли это закончится? Скоро ли мои мучения прекратятся? Быть кем-то так сложно. Сложно работать, сложно зарабатывать на своё поддельное счастье, сложно жить без рамок. Сложно и больно. Поэтому я выбираю лёгкий путь. Да. Так будет легче, ведь всё решат за меня. Я стану легко заменимым звеном в трещащей ржавой цепи, что прослужит человечеству ещё долго. Стул, на котором я сидел, скрипнул. Мне показалось, будто к моей макушке приковалось несколько жадных назойливых взглядов. Чего они смотрят? Почему они смотрят? Хотят меня съесть, верно? Как мухи смотрят на варенье! Смешные до ужаса. И такие глупые. Я же сам их сцапаю! Они жужжали, садились, крутились. Туда-сюда! Вжух-вжух! Бам! В глазах начало рябить от круговорота мух надо мной. Они блестели, отражая от переливающихся зелёных телец лучи солнца и пытаясь стать зайчиками, но чем дольше они кружились, тем яснее вдалеке я мог разглядеть нахохлившуюся птицу с загнутым клювом, загадочно делающую шаги в сторону моего неподвижного тельца. «Стервятник» — подумалось мне. Я рассмеялся и острый кончик клюва впился в моё брюхо, медленно раздирая слой кожи и вытягивая протухшие кишки. Щекотно-щекотно! Да так смешно мне! Так смешно! Обхохочешься. Я бесшумно хохотал. А когда я успел открыть глаза? Или у меня несколько век? Опа! Да! Я прямо не человек уже! Ну ничего! А что это? — С днём Рождения, — загадочно вымолвила она, хлопая в ладоши, — Загадай желание и задуй свечи, — кто это? У неё нет лица! Ну и ладно! Желание, значит? Загадаю что-нибудь особенное. В комнате была тишина. Только я, она, и торт, мирно стоящий на столе. Огонь на свечах трясся от страха, будто уже зная, что совсем скоро он исчезнет под торопливым выдохом. В одну сторону и в другую. Чем больше я смотрел на волнующуюся тряску, тем больше сомневался, хочу ли я задувать эти свечи вообще? Ведь если задую, то обязательно повзрослею! Стану выше, займусь серьёзными делами, заведу семью, буду постоянно работать… Не хочу. Не хочу этого! — Чего же ты ждёшь? — ласково спросила она, кладя руку мне на голову и аккуратно трепля волосы, — Это же так легко. Зажми губы трубочкой и дунь! — я сжал пальцы на руках. Не хочу морщин на лице! Не хочу становиться скучным! Не хочу! — Дуй же, — её тон резко изменился, переходя в тяжёлый и агрессивный. Рука, что до этого была так нежна, с силой потянула мою башку к свечам, — Дуй уже, выблядок. Дуй! Ты обязан быть таким же! — я трясся, пытаясь высвободиться из цепкой хватки, но чем больше брыкался, тем быстрее языки пламени приближались к моим глазам, — Ты будешь как эта маленькая свечка. Ты сгоришь к чертям и станешь уже никому не нужен! А-ха-ха! Все мы одноразовые люди. Про всех нас когда-то забудут. И ты тоже, малыш. Не мечтай о том, что сможешь кем-то стать в будущем. Ты будешь никем! Всегда будешь никем! — меня мотали из стороны в сторону, время от времени ударяя подбородком об стол. Я ни за что не задую эти свечи! Ни за что! Пусть даже умру, но не задую! Огонь подпалил ресницы, по щекам текли слёзы от адского пекла, что находилось прямо перед мои взглядом, — никто-никто-никто! Успехов в начинаниях желаем, но ничего не ожидаем, ведь будешь ты как мы! Никто-никто-никто! — в далёкой непроглядной тьме возник высокий силуэт. Холодные руки выпустили меня, заставляя двинуться и схватиться со смехом за грудь. Смехотворно, да! Как же это смешно! Ведь для того, чтобы стать кем-то недостаточно просто стараться! Надо ещё и родиться в правильной семье, получить людское признание. А у меня всего этого нет! Так на что я надеюсь? Я не выдержу и секунды той жизни, которая ждёт меня впереди. Низкая зарплата, утомляющая работа, вечные ссоры. Я буду делать всё сквозь пальцы, и в итоге кто-то пострадает от моей руки. А всё из-за чего? Из-за несложившихся мечт! Как глупо! Так глупо, что хочется смеяться вечно, захлёбываясь в каждом истошном вдохе. Силуэт робко подошёл ближе, кажется, сомневаясь в своих движениях. Мне уже было всё равно. Как она и сказала, я буду никем. Очевидно. Легче умереть, чем чувствовать разочарование во всём, что меня окружает. Умереть где-нибудь в ванной со вскрытыми венам или на своей мокрой от пота кровати, наевшись таблеток. Так будет проще. Я тихо всхлипнул. Из носа текли сопли. Я так не хочу проходить через сложности. Не хочу оступаться и чувствовать себя ничтожным! Хочу, чтобы всё было легче и вышло сразу. Силуэт мягко опустился рядом со мной. — Знаешь, в этом мире ничего по-настоящему ценного так легко не даётся, — силуэт неловко вздохнул, пытаясь найти нужные слова. Я особо не вслушивался, даже не пытаясь надеяться, что мне не скажут опять о том, что ничего не выйдет, — Но если ты попытаешься. Если будешь пытаться столько раз, сколько можешь, то постепенно дойдёшь до цели или переосмыслишь своё понятие о ценностях. Ха! Да… — силуэт мигнул, на секунду исчезнув, но потом вернулся на место, — Возможно, то, что было совсем рядом окажется для тебя важнее, чем то, до чего ты добирался долгое время, — миг-миг-миг. Что он говорит? Как для меня может быть важно что-то такое простое и доступное? Бред! — Да ты не серчай так! Может и наоборот оказаться. Ты, главное, не сдавайся. Знаешь, — мягко выразился он, — Бог никогда не оставит в беде чистых душой. Так что не допускай в себя эту злопакостную тьму, — он аккуратно потрепал меня по спине, сомневаясь в том, подействовали ли на меня эти слова. Я задумался, а после перевёл вопрошающий взгляд к его лицу. Оно, залитое морщинами и поседевшими волосами, сверкало как солнышко, озаряя всё перед моим взором. Стыдно. Я сжался, кладя ладони на колени. Я не смогу прогнать тьму. Она всегда будет оставаться где-то внутри, щемиться в самых далёких уголках души, откуда ввскребсти её будет невозможно. Не смогу. Прости меня, пожалуйста, солнце. Я не смогу справиться в одиночку. А ты… Ты не вечно будешь освещать мне путь. Прости… Его рука ласково коснулась моей лопатки и отстранилась. Холодно. Так холодно и страшно, — Просто поверь, — прошептал он и исчез навсегда. Почему я настолько слаб, что не могу справиться со всеми проблемами? Как мне стать чистым душой, чтобы Бог увидел мои страдания и тщетные попытки выбраться из глубокой гниющей ямы? Ничего не могу. Я просто. Просто… Бесполезен. Я вновь раскрыл веки. Серый потолок и чувство опустошённости. Не сдвинуться с места, я скован. Что-то тяжёлое сдерживает моё ослабшее тело. Но я и не хочу двигаться, ведь отчего-то так тепло и мягко, что хочется вновь закрыть веки и никогда больше их не открывать. Но внезапно что-то надавило на живот, заставляя меня поперхнуться слюной и хрипло закашляться. С осознанием того, что я уже не сплю пришла и неприятная боль, пронизывающая всё моё тело с головы до ног. Не сплю. Уже не сплю. Стоп… Я спал? Но когда успел… Или что это… Стоп! Стоп! Нет! Стоп! Не уходи, стоп! Я же только что! Только что… В голову словно всадили булавку. На миг мне показалось, что я помню всё, что только мог бы помнить, но память очень быстро улетучилась, как только глаза постепенно стали хвататься за элементы комнаты, в которой я находился. Серые стены, серое постельное бельё, серый шкаф. Это же. Это же… Да. Значит, это реальность а не сон? Реальность. Как я сюда попал.? А. Точно. Но стоп. Я размышляю. Я… Я уже не тот я? Не понимаю! Почувствовав резкое движение рядом, я встрепенулся, сильно испугавшись. Что это? Это. Но я. Я засыпал на полу? Вроде? Так почему я на кровати? Или я заснул тут? Не помню ничегошеньки. Или… А-а. Вроде да? Сомневаюсь. Я кое-как, скрипя затёкшими суставами, принял сидячее положение. В голове снова что-то кольнуло. Больно. Так больно. Туманным взглядом я вновь огляделся и остановился на теле, что лежало совсем рядом. Это он, да? Он меня на кровать положил? Как заботливо. Я несмело прошёлся взглядом по его расслабленной спине. Достаточно длинные волосы волнами спадали с широких плеч на матрас и подушку, переливаясь под несильным искусственным освещением. В давящей на уши тишине я мог различить плавные вдохи и выдохи. Спит, да? Спит… Он не побоялся, что я мог бы убить его? Так спокойно заснул рядом со мной. Значит, не видит во мне угрозы? Или он просто глупый? Не понимаю. Уже ничего не понимаю. На меня словно снизошло благословение. Всего на один короткий миг я был бессмертен и всемогущ. А теперь что? Теперь я умираю от боли из-за своего же беспамятства. Ведь это из-за таблеток, верно? Меня сейчас вырвет, да ещё и опорожнюсь вдобавок прямо на серое бельё! Отвратительно. Я так отвратителен одной лишь своей человеческой неопределённостью. Перед глазами то и дело мелькали глюки. «Глюк». Так он меня назвал? Смешно, что глюк похож на человека. Ведь глюки же обычно появляются в играх, да? А я вот вполне реальный. Вроде бы… Не знаю. Сознание помутнело. Встать. Надо встать, верно? Верно? Верно? Да? Быстрее. Будет плохо, если я дристану прямо тут. Казалось, что рвота и жидкие фекалии были уже на подходе, но сдвинуться я не мог. Ноги схватил паралич. А надо ли двигаться? Может нет? Ему будет всё равно? А что он думает? А вдруг он не думает? Не знаю. Встать… Встать… Встать! Я бросил секундный взгляд на его спину и, приложив руку ко рту и усилия к движению, встал, сжатой походкой направляясь к двери. Ручка не сразу поддалась молебным движениям моей слабой руки, из-за чего распирать желудок стало ещё больше. Больно и мерзко. Люди такие мерзкие. Такие низкие. Такие далёкие от идеала. Я в судорогах, буквально, ввалился в комнату, мучительно медленно направляясь к унитазу. А что если он услышит? Что если он не спит? Что если? Что если я всё испорчу? Но мне так плохо. Во рту появился кислый привкус, и я сделал рывок, поднимая крышку унитаза и начиная сблёвывать всё то, что осталось в моём желудке. Как бы он посмотрел на меня такого? Он. Он. Он. Он бы… Отвернулся. Я блевал, толстые нити слюны тянулись с подбородка к воде, отсоединяя от себя склизкие капли, что смешивались со странного цвета рвотой. Держась своими ослабшими пальцами за ободок, я чувствовал, как прямая кишка начинает сдаваться. Из глаз текли непроизвольные горячие слёзы, но щёки были холодны. Я был уверен, что сейчас я опустошу свой желудок до конца, но желание опорожниться заставило меня подняться на трясущиеся ноги, кое-как стянуть мешающие боксеры и сесть на холодный ободок, который я секунду назад сжимал в руках. Отвратительно. Так отвратительно. Стул был жидкий, кажется, с примесью слизи. Или что там было? Не знаю. Холодно. Я сжал плечи в руках. Тело пробрала дрожь. Так холодно. Поскорее бы это закончилось. А что будет тогда? Что будет, когда закончится? Я судорожно пытался не смотреть на своё тело, но взгляд то и дело прилипал к сложившемуся вдвое животу или повисшему красноватому члену, по которому прыгали разноцветные квадратики. Почему я выгляжу так? Так… Неидеально. Так порочно. Я пропустил сквозь побледневшие пальцы свои сальные волосы. Почему? Я не мог дышать. Понос продолжался. Но я не ел столько. Откуда? Почему это всё просто не может прекратиться побыстрее? Я начал бегать взглядом по комнате в поиске того, на что можно отвлечься. Серая плитка, серая душевая кабина, серое освещение и моё посеревшее отражение в зеркале. Словно эти квадратики высосали из жизни все краски. Не за что зацепиться взглядом, кроме как за них. Подбородок был ещё мокрым. Мне же можно помыться? Он не будет против? Или будет? Он же злой! Такой противный. Нет. Стоп… Что? Ничего не понимаю. Ничего. Что я? Пить. Хочу воды. Кишка сжималась до боли, выталкивая из моего тела токсины. Ещё чуть-чуть… Чуть-чуть, и я встану! Да! Голова закружилась. Всё. Я по рефлексу потянулся вправо. Туалетная бумага была слева. Судорожно подтеревшись, я встал и сразу спустил воду, даже не бросая мимолётного взгляда на продукты жизнедеятельности и направляясь к душевой кабинке. Помыться. Надо помыться. Быстро. Просто надо. Душ был ржавый, дурно пахнущий, а в сливе находилось пару длинных волосков. Его или той женщины? Я не понял. Да и не важно. Закрыв полупрозрачную серую дверцу, я прислонился лбом к холодному кафелю и повернул один из вентелей. Ледяная вода охватила уставшее тело, приводя меня в ещё большее беспамятство. С уст сорвался тихий болезненный стон. Я повернул другой вентель, кое-как его нащупывая. Постепенно начало становиться тепло. Тело размякло и медлительно сползло вниз. В объятиях тепла мне было хорошо. Так. Хорошо. Мама, ты меня слышишь? Мама? Мамочка? Ты знаешь, что я тебя люблю? Очень-очень люблю! Когда я вырасту, я обязательно буду помогать тебе! Ты будешь гордиться мной, мама! Ма-а-ама-а-а! Найди меня. Ха-ха! Ты никогда меня не найдёшь! Босые ножки стучали по полу, направляясь куда-то вглубь комнаты. Найди. Тёплый голос произносил что-то неотчётливо. Ха! Шаг за шагом, шаг за шагом. Дышать сложно, а капли пота катятся со лба, впитываясь в диван. Это самое лучшее место. Время летит. А что. Что, если она меня не найдёт? Темно. Крики. Мама, ты меня не ищешь? Мама? Мама! Где ты? Нечеловеческие вопли, ноготки впиваются в диван. Мамочка, не теряй меня! По щёчкам катятся слёзы одиночества. Почему, мама? Я распахнул глаза. Больно. Голова трещит. Капли быстро падали мне на лицо и безвозвратно скатывались с тела в полузабитый слив. Уже не тепло. Конечности затекли, неприятно двигаться. Я чувствовал ничего. Пусто. Не страшно и не мерзко. Просто пусто. Будто кто-то вырвал важную часть из моей груди. Кап-кап-кап… Тело хотело больше тепла. Ему не хватало того, что было раньше. Кожа прилипла к акриловому покрытию. Что я такое? Этот вопрос уже не вызывал такого отчаяния, как раньше. Он просто возник, эхом разнёсся по ушам и притих, будто его и не было. Даже стараться понять не хотелось. Серый-серый-серый. Всё было серым. Я не двигался совсем, ловя туманным взглядом своё отражение в каплях, которого там и не было вовсе. Кап-кап-кап. Шумно. Сквозь неразборчивое капание я различил цоканье каблуков. Цок-кап-цок-кап, шум стал разнообразнее. Всё равно. Звук блистера. Снова цоканье. Значит, каждый день. Она вся в его распоряжении. Чего? Я… Я не хочу. Не надо. Лучше не думать. Да. Забудь. Тело пробрала дрожь, когда я искоса взглянул на тёмное пятно, перемещавшееся за птяжелзрачным стеклом. Выглядит так же, как и тогда. Или нет? Она была прекрасна. Девушка… Девушка. Я хочу девушку? Зачем? У меня не должно быть и мысли об этом. Или должно? Не знаю. Я устал. Устал. Ты такой ленивый, пусть и способный. Если не встанешь на ноги — никогда не сможешь воплотить в жизнь того, чего желаешь. Будешь работать дворником. Я? Буду? А если меня к этому времени не будет? Как же это всё чертовски смешно. Хочется специально исчезнуть. Превратиться в гниющий пепел, лишь бы не быть тем, кто не оправдал ожиданий. Смешно. Так… Смешно? Я не могу. Просто не могу! Не могу, не могу, не могу! Перестаньте смотреть на меня такими глазами! Я ничего не могу сделать! Просто… Ничего. Почему вы все? В груди начал собираться склизкий ком. Что-то непонятное. Что-то трясущееся. Что-то странное. Чем больше он заполнял мои внутренности, тем больше я готов был заплакать от безысходности. Оно скребло меня изнутри, перебирая каждый орган своими текущими наростами. Будто что-то чужое заняло место моего Я и начало постепенно уничтожать нажитое. Память вытекала из уха, смешиваясь с водой, что пахла ржавчиной. Никто. Я… Я? Я. Я… Я. Я. Я… Ладно. Буду звать тебя глюк. Глюк? Глюк. Глюк… Я — Глюк? Не… Помню? — Глюк! Да ёб твою ж мать! — кто-то выключил воду. Кто-то с знакомым голосом, — Вставай! Давай! Ну я вижу же, что ты не спишь! — кто-то тряс меня за плечи. Перед глазами всё было скакало, — Глюк! — Глюк? Глюк., — Приди в себя, урод, — меня перестали трясти. Карусель перед глазами прекратилась, образы встали на свои места. Он. Это был он. Он! Помню! Точно, помню! Помню! Да! Это он! Неаккуратные брови и смехотворная одёжка! Я помню! На лице расползлась улыбка, а глаза мои засветились. Я хоть что-то помню! У меня забрали не всё! Я протянул дрожащие руки вперёд к стоящему напротив человека без особой цели. Тот вздрогнул, опасливо сделал шаг назад и брезгливо цокнул. А я был рад! Такая радость! Такое счастье, когда ты помнишь хоть что-то! Когда ты являешься кем-то! Приятно! Тепло! Хочу дотронуться до него, чтобы понять, что это не сон! Потрогать хотя бы штанину! Хотя бы! Я сдвинулся. Оголённое тело отлипло от душевой кабинки. Я старательно тянулся рукой вперёд, продолжая улыбаться. Но почему же он отходит всё дальше? Почему смотрит на меня с таким отвращением? У меня же счастье! Счастье! Самое что ни на есть настоящее! — Да ты… Ты хоть когда-нибудь нормально себя вести можешь?! Сначала творишь всякую херь со своими руками, потом ешь таблетки, а теперь я нахожу тебя полудохлым под включённым душем и ты как даун улыбаешься! — как ты не понимаешь! У меня счастье! Я был готов валяться под его ногами, был готов целовать его обувь, лишь бы он дал докоснуться. Но всё дальше и дальше находился цветной образ в этой серой комнате, — Опять ты за своё! Как мне, блять, на это реагировать? Чё ты руки свои тянешь, истукан?! — он приближался к двери, хотя я и не мог вылезти за пределы душевой кабины из-за боли. В моих глазах отразилось отчаяние, когда он взялся за ручку. Почему? Почему ты так не хочешь дать мне потрогать себя? Я уродлив? Я тебе ненавистен, да? Прошу, не уходи! Прошу! Я изменюсь! Мои руки упали, и я затрясся, глядя прямо в его томные глаза. — Ты… — он тяжело вздохнул и с неловкостью в движениях, убрал напряжённые пальцы от ручки, — Да я тебя не понимаю, чел! Ты животное что ль какое, чтобы себя вести… Так вести, как сейчас себя ведёшь! — он впсплеснул ладонями. Страшно, — Ты же умеешь говорить, так скажи чего надо-то от меня. Или скажи хотя бы, что происходит вообще! Мне порядком надоели такие твои выкидоны! — он насторожился, увидев смятение в моих глазах. Я открыл рот, а после снова его закрыл. Что надо? — Дотронуться, — хрипло пролепетал я. — Чего? — он, кажется, не понял с первой моей попытки. — Дотронуться! — я провозгласил это громко и серьёзно. — Ты… Чего? Че-го? — он замер на месте, морща нос от моей просьбы, — Зачем тебе это? — я задумался, на секунду и правда забыв, зачем, но после улыбнулся. — Чтобы понять, что это не сон, — логично! Согласится ли он? Я был бы так счастлив, если бы он согласился! Да! — Странно… — он на пару секунд замер, а потом сделал несколько шагов навстречу, попутно протягивая вперёд правую руку, повёрнутую ладонью к полу. Он даже готов протянуть мне руку? Уголки губ поползли ещё выше, превращая улыбку из радостной в маниакальную. Я быстро потянулся вперёд, бережно хватая его за указательный палец и смотря даже с неким удивлением. Не сон! Не сон! Да! Это не сон… Эйфория покинула меня так же незаметно, как и завладела мною. Что со мной? Почему? Я устал. Холодно. Моя рука ослабла, а взгляд опустился в пол, — Опять ты так… Э-э-э. Всё? Может, отпустишь? Или тебе жизненно необходим мой палец для существования? — он стыдливо усмехнулся, — Ладно. Что ещё надо? Помочь встать, может? Или что там… — я помотал головой, пусть и чувствовал, что придётся приложить огромные усилия, чтобы оказаться на ногах. Равнодушно разжимая свою и без того слабую хватку, я напрягся, хватаясь руками за бортик поддона душевой кабинки. Встать. По мышцам прошлась неприятная искра. Спина заболела. Встать! Надо встать. Тихо прошипев, я поднялся, вступая на сухой пол и утирая ладонями щёки. Он сделал шаг назад, как только увидел, что я выпрямился, и странно вперил глупый взгляд в моё тело. Промокшие волосы сползали на холодное лицо, пуская капли вниз, к самым пяткам, я не слышал привычного биения сердца. Что, вообще, произошло? На меня словно вылили тазик ледяной воды, приводящей в чувство. Я, полностью голый, стою посреди комнаты возле него и просто растираю похолодевшую кожу? Да он ещё и молча разглядывает меня словно призрака увидел! Неуклюже сжав бёдра, я осознал что всё время был совсем не прикрыт. Стыдно. Так стыдно представать перед кем-то в таком отвратительном виде. Кажется, он следил за каждым моим микродвижением, ведь сделал шаг назад и отвернулся, нагибаясь. Зачем? Вопрос сразу же нашёл свой ответ. В руки прилетели трусы, — Я понимаю, что застал тебя за интимным отключением головы в душе, но не щеголяй передо мной так. Не приемлю голых мужиков у себя под носом, — он фыркнул, хмурясь, но одновременно и довольно улыбаясь своей негодяйской красноречивости. А мне стало лишь стыднее! Трусы я нацепил всё с той же неловкой дрожью, что застала меня врасплох, когда я понял, что стою в таком виде, в каком меня мать родила. Спасибо, блять! Мог бы вообще не помогать! Не приходить! Я бы сам со всем справился! Без твоего пальца! Руки сжались в кулаки, я свирепо глянул сначала на его ухмыляющуюся рожу, а потом в зеркало. Моё лицо больше было похоже на красное пятно, чем на лицо! Словно кто-то коснулся концом кисти белого полотна и смешал все мои черты, превращая внешность во что-то стыдливо-раздражённое, гиперболизированное и детское. Так… Привычно? Будто я когда-то часто видел себя таким? Странное чувство. Я с трепетной аккуратностью коснулся белыми кончиками пальцев щеки, что недавно растирал. Красная кожа обожгла короткие косточки фаланг. Что-то кипело у меня на лице! Готово было взорваться волдырями и зажечь огнём всё тело! Лицом я был похож на грудничка, закутанного в тёплую перьевую подушку, перевязанную красивой ленточкой. Такой красный, будто родился день назад. Приоткрыв от удивления рот, я с быстротой хлопнул по горячим щекам, пытаясь согнать алеющий цвет, но от удара сосуды лишь сильнее расширились. Это был плохой эксперимент! Стало жарко. Раскраснелись даже мои сухие мертвенно бледные губы. Так странно! Я остановил вопрошающий взгляд на его расплывчатом отражении. Он тут же вымолвил, словно уже давно готовился к моему немому вопросу: — Чего стыдишься, мужик? Красный как помидор! — как язвенно он ответил, подбивая мою гордость! Я сильно-сильно нахмурился, прикусывая нижнюю губу от смущения. А вот если бы он был полностью голым передо мной, смог бы сохранить такое спокойствие?! Это сейчас он храбрый. А на самом деле! На самом! Я был готов задохнуться в истошных отрицаниях его весомого преимущества в выдержке надо мной. Урод! Почему он ведёт себя со мной как с ребёнком! Мы же… Одного возраста? Тело дрогнуло, а мозг на время остановил работу лёгких, терпеливо составляя логическую цепочку. Выше, более взрослое телосложение, сформировавшееся лицо… Или нет? Он старше?! Да как.! Но голос как у подростка, так почему он такой.? Или я преувеличиваю и это норма? Просто я дрищ? Не понимаю, — Ишь, задумался, голая жопа, — он начал ржать, прикрывая рот рукой. Не понимаю! Снова не понимаю! Но стыд такой родной, что ли? Я словно на миг могу почувствовать себя не таким пустым, когда смотрю в отражение на красное пятно, что ярко контрастирует с серой комнатой, даже затмевая собой танцующие прямоугольнички. Странно. Но приятно. Он продолжал смеяться недолго. По комнате разнёсся резкий писк, машинное предупреждение. Звук шёл из угла, и я впервые перевёл туда резкий взгляд за всё времяпровождение в этой комнате. Динамик? Откуда… И почему? Я вернул смятённые глаза на замолкнувшего. «54, вызов, SB,» — хрипло вырвалось из-под защитной сеточки, но произнесённое меня слабо волновало. Меня волновал он. Привлекательные карие глаза потускнели, превращаясь из чего-то томного в сырое месиво. Нижняя челюсть ослабла и повисла, а плечи непривычно опустились. Моё дыхание спёрло, когда он неуверенно и не по-людски сделал шаг вперёд. Что случилось? Почему? Мне стало страшно. По-настоящему страшно, когда он опустил вниз голову и сделал ещё один шаг. Все мои мышцы непроизвольно сжались. Почему так резко? Это из-за оповещения? Он себя так обычно не вёл… Ещё один шаг, и я направился в противоположную сторону. Движения его были механическими, неприятными. За секунду он превратился в заведённую куклу, но, когда я сменил своё местоположение, он всё равно продолжил двигаться туда, куда двигался. К двери. Собирается выйти? Мне хотелось прыгнуть вперёд, зацепиться за его одежду и свалить куда-нибудь на пол, лишь бы не уходил туда, но я не мог. Я просто застыл на месте, с ужасом глядя на то, как он хватается за ручку и выбрасывается из комнаты. В один миг я мог разглядеть в дверном проёме тёмный коридор с мигающей лампой. Но это был всего лишь миг. Один короткий и пугающий миг. И он исчез, поглощённый внешним миром. «Би-и-ип,» — писк окончил сообщение, доставленное по динамику. Что мне делать? Я впился пальцами в плечи и бросился к двери, но выйти не осмелился, а лишь тихо смотрел на плоскую поверхность с выпуклой железной ручкой. Куда? Почему? Что это было.? Я просто. Просто же… Просто! Я один. Да? Совершенно один теперь? Нет! Я не могу! Секунда одиночества уже сводила с ума, ведь грудь изнутри начали скребсти бесы. Больно, но выйти и отправиться за ним я просто не в силах. Почему? Я ударил кулаком в дверь и в зверском испуге развернулся, как бы присматриваясь, нет ли кого-нибудь, кто бы посмеялся надо мной. Никого. Воздух, казалось, заканчивался со скоростью света. Я сделал трясущийся шаг в сторону комнаты. Раз-два… Три-четыре! Пять-шесть-семь-восемь! Быстро! Быстрее! Я не один! Босые ноги стучали по полу, напоминая ходьбу ребёнка, что ищет мать. Стук. Я ворвался в комнату, подбегая к кровати и бросаясь на ту часть, где лежал он. Пружины громко заскрипели, напоминая о женщине, что приходит сюда. Ни капли. Ни малейшей капельки тепла чужого тела. Лишь отвергающий меня холод. Я хватался руками за одеяло и простыни. Мял подушку. Безуспешно. Один? Я боюсь быть один. Боюсь, так сильно боюсь. Он ушёл куда-то. Даже его присутствие смягчало зияющую пустоту внутри. Даже его тупые слова и шутки. Что со мной? Мне страшно. Почему? Потому что я один. Но у меня же есть воспоминания. Воспоминания… Да. Я помню! Он есть в воспоминаниях. Единственный человек, которого я помню. Помню широкие плечи, длинные льющиеся волосы, глаза… Муть. Одна муть! Я просто. Что я делаю? Что не так? Почему я просто не могу успокоиться? Почему? Я просто не могу. Я так боюсь. Страшно и больше ни о чём думать не могу. Я прикрыл встрепенувшуюся спину тонким одеялом, зарываясь в постельное бельё с головой. Так холодно. Вся комната превратилась в безвоздушное пространство, в коем мерещились мне образы тоскующе-опасные, тяжёлые и больные. Образы того, как за меня хватаются руки, людям не принадлежащие. Как проникают они под самую кожу, вырывая с клочьями жира мышцы. Хрясь-хрясь-хрясь. Трясущаяся прослойка жировой ткани падает и прилипает к целой коже, затвердевая и превращаясь в наросты, а руки проникают всё глубже и глубже, пытаясь дотянуться к застывшему сердцу. Кто-то гладит меня по груди, нежно прощупывая соски и не давая межрёберным мышцам сокращаться. Диафрагма на пределе. Я весь горю в тщетных попытках согнать эти бегающие пальцы, что портят моё и без того отвратительное тело своими пытками. Они скребут, они проникают, они удовлетворяют. Я сошёл с ума. Тяжело дыша, я поднялся над подушкой. Под одеяло проник свет. Я всё ещё горел. Почему? Почему я так представляю это и верю своему помутнённому рассудку? Никаких же рук нет! Нет и не было! Так почему я ощущаю каждое прикосновение. Почему чувствую эту боль и беспомощность? Я сбросил одеяло со спины, вглядываясь в бока, что прощупывались недавно, и бёдра, с которых сдирали жгучую плоть. Всё цело. Да что со мной! Что! Что! Что! Я не понимаю. Нет. Мне не стоит валяться в кровати. Надо ходить, чтобы не было этих образов. Я быстро вскочил на ноги и забегал по полутёмной комнате. Со лба катился пот, который при испарении охлаждал тело. Снова безумный перепад температур. Я закашлялся на месте, но тут же продолжил свои судорожные движения. Никаких рук. Никаких. Я не буду этого видеть! Этого нет! Я знаю точно! Нет-нет-нет! Я неуязвим! Никого нет! Не верить себе! На стене прошлась тень. Не моя. Я застыл. Видение? Нет! Не может быть! Я схожу с ума! Схожу с ума! Надо ходить. Быстро ходить. Как только могу. Я бегал по небольшой комнатушке, время от времени болезненно задевая лодыжкой ножку кровати и тихо скуля. Бежать. И всё будет хорошо. Никаких рук и теней. Ничего страшного. Я смогу. Нет! Не смогу! Не смогу! Я уже не выдерживаю. Не могу. Я свалился на пол и тут же встал, цепляя на себя грязь. Я не могу находиться здесь. Надо уйти. Выйти за дверь. Разыскать его. Всё перед глазами стало красным. Найти. Его. Найти! Или кого-нибудь ещё! Кого угодно живого! Просто живого! Тяжёлый вздох. Бах. Я открыл шкаф, стоящий в углу. Одежда. Любая. Просто для того, чтобы выйти. Я оглядел полотна, что располагались на небольших вешалках. Вся одежда была одинаковой. Белые майки, голубые тянущиеся штаны, жёлтые подтяжки и много кепок-козырьков. Я сошёл с ума? Уже? Почему всё одинаковое? Робко протянув руку вперёд я дотронулся до мягкой ткани. Настоящие. А другие.? Я провёл кистью по всем экземплярам. Они не были плодами моего воображения уж точно. Смекнув, что ничего другого не найду, я резко содрал одну из вешалок, снимая с неё всё что там было за исключением кепки. Натягивая штаны на ноги, я цыкнул, ведь, во-первых, голые ступни цеплялись за ткань, а, во-вторых, подтяжки были тупо пришиты. Я не мог бы снять их при всём желании. Лишь отодрать. Резинка штанов села неприятно на голую кожу, буквально повиснув. Большие в талии. Отвратительно. Майка села чуть лучше, но если на мне она болталась, то на нём была в облипку. Подтяжки чуть спасли ситуацию, когда я накинул их на плечи. Ощущение хоть какой-либо одежды кроме боксеров было приятным. И снова тяжёлый вздох. Я опять оглядел вешалки. Но одной из них висел мой шарф. Мой… Вроде бы он мой, да? Может, тоже надеть? Хотя зачем? А, может… Может, он всё ещё является оружием? Могу ли я… Пригодится. Я стянул его и быстро завязал на голой шее, прикрывая беззащитную кожу, где находилась сонная артерия. Надо идти быстрее. Быстрее покинуть эту комнату одиночества. И мне всё равно, уже всё равно, если меня поймают! Я не собираюсь оставаться здесь. Шаг-шаг-шаг. Шаг за шагом я всё приближался к двери, ведущей в коридор, но с каждой секундой продвижения расстояние словно только росло. Пяткам всё сложнее становилось касаться гладкого пола, они скользили и будто покрывались синячками, что вызывали колющую боль, но движения мои продолжали быть упёртыми, горячими, пугающе настойчивыми. Шаг-шаг-шаг… Я сжал челюсти, послышался неприятный скрежет, вызванной трением эмали об эмаль. Выйти и найти! Выйти и найти! Я тут не останусь. Просто не могу! Но спасать его я не собираюсь. Мне всё равно, куда он ушёл, жив или мёртв. Главное — найти кого-нибудь живого. Один я не протяну. Пусть даже меня будут истязать и лишат последней человечности, (если таковой я ещё мог обладать). Это будет даже лучше, нежели мои страдания продолжатся! Легче будет забыть обо всём этом казусе свободы мысли и вернуться на прежнее место, верно? Верно же?! Да! Это легче! Да и мыслю ли я свободно? Ни разу! Не мыслю! Надо выйти и спалиться перед теми, кто следит за этими комнатами. Просто встать с распростёртыми объятиями напротив и принять удар под дых. Шаг-шаг-шаг! Я уже у двери. Ладонь легка на ручку и надавила на неё, опуская вниз, но распахнуть дверь я не смог. В голову ударила боль. Выйти… Выйти. Зачем мне надо выходить? Чего я хотел? Не помню. Я… Не хочу возвращаться к тому состоянию, так почему мои мысли так туманны и спутаны? Или это опять не мои мысли? Что происходит? Я хотел выйти, чтобы найти его. Или нет? Чтобы найти кого-то живого? Я настолько жалок? Я же хотел выбраться из этого места. А если? Что если? Я хотел выбраться и найти семью. Я хотел увидеть свою маму. Я не хотел терять свободу мыслей! Нет-нет-нет! Я выйду отсюда и буду осторожен. Мне надо выйти. Я не хочу, чтобы меня нашли, но если не выйду, то ничего и не узнаю. Сидеть здесь вечность — не то, чего я желаю. Я желаю жить! Жить и, ещё раз, жить! Я не умру в этой затхлой комнате. Выйти. Надо выйти! Я тихо и аккуратно приотворил дверь, со лба скатилась холодная капля пота. В мелкой полоске проёма я разглядел серую стену. Ещё одна. Всё ещё мигающий свет. Никто не двигался рядом. Безопасно? Можно идти, да? Я неуверенно открыл дверь чуть шире. Никого рядом. Но такое чувство, будто кто-то поджидает совсем рядом, когда я, наконец, выберусь и можно будет схватить меня, впрыснув в вены какое-нибудь сильное снотворное, что свалит меня прямо на пол. Отпустив ручку и оттолкнув дверь, что стукнулась об стену с чрезмерно громким звуком, я дёрнулся и вновь осмотрелся. Никого. Никого… Зрение меня не обманывает? Прежде чем переступить порог, я ещё и прислушался. Нельзя ошибаться. На кону стоит моя жизнь. Никаких признаков жизни. Ни слабого дыхания, ни медленных подбирающихся шажков, ни хруста суставов. Можно выходить? Я сделал взволнованный шаг вперёд. Как только нога коснулась пола, я немного успокоился. Потом за порог вступила и вторая. Выдохнув горячий воздух, я пустил более осознанный и сосредоточенный взгляд на коридор. Длинный, пыльный, по углам прячутся какие-то чёрные пятна, похожие на плесень, по стенам равноудалённо друг от друга располагаются точно такие же двери, что и та, которую я недавно открыл. Первое, что пришло в голову — общежитие. Не знаю почему, но это место было мне хорошо знакомо. Или просто казалось знакомым. Словно каждая потёртость на стенах приветствовала меня как давнего знакомого. Чувства в груди были спутанными, непонятными. В голове проносились мимолётные образы, за кончик которых я так тщетно пытался ухватиться но не мог. Душнота, влажный горький запах, полная тишина, что лишь только моим дыханием прерывается. Так мерзко, что хочется поскорее покинуть это место, но я даже не знаю, где выход. Никаких окон, чтобы узнать, на какой я высоте. Может, это вообще сотый этаж какого-нибудь огромного здания? С опаской прикрывая дверь за собой, я сделал ещё шаг вперёд. Он говорил, что кто-то хорошо следит за этим местом, но я не чувствую ничьего взгляда или хотя бы присутствия. Может, за мной пока просто наблюдают издалека? Глаза поползли по стенам. Казалось, что вокруг скачут всё те же тени, что преследуют меня с самой комнаты. Но нет. Нигде не было ни камер, ни микрофонов или что там ещё можно использовать для слежки. По-крайней мере, на первый взгляд. Может, моя невнимательность заставит совершить колоссальную ошибку, пройдя дальше в далёкую темноту мигающего холодного освещения. Не хотелось бы. По телу прошлась неприятная дрожь. Обе стороны, куда я мог пойти, на вид были абсолютно одинаковыми, поэтому пришлось положиться на чуйку. Я шагнул налево, с волнением прижимая одну из ладоней к шереховатому штукатурному покрытию и пытаясь этим жестом хоть немножко успокоиться, что получалось крайне плохо, ведь всё тело было словно на иголках из-за напряжения. В голые ступни впивались небольшие камушки, кажется, обвалившиеся со стены. Ремонт в этом коридоре был сырым, никакущим, словно здесь живут не люди, а животные на привязи. От одной лишь мысли об этом дыхание свело, но шаги не прекратились. Я шёл дальше, изредка имея возможность докоснуться до дверей, что находилось за которыми я мог только представить. Наверное, одинаковые комнаты… Я помню, что дрался с несколькими людьми. Да и он упоминал, что есть другие. Значит, они все живут так? И я когда-то жил? Я… Стоп. Я был частью этой системы? Да? И меня просто выкинули, потому что появился изъян в виде разума. Как смешно. Нет. Не смешно. Ни капли не смешно. Что это за место такое вообще? Вдалеке вырисовался образ лестничной площадки. Значит, я, всё же, нахожусь не на первом этаже? Или выход был в другой стороне? Плевать. Оторвав руку от стены, я начал бесшумно, но как можно быстрее пробираться вперёд. Цвет пикселей, обрамляющих моё тело, сводил с ума, ведь был слишком ярким и заметить его мог любой с достаточно далёкой дистанции, поэтому попадаться кому-то на глаза — последнее, чего я хотел бы. Тук-тук-тук. Глухие шаги привели меня к самой лестнице. Она была без перил. Можно было спуститься или подняться. Выбор очевиден. Голова закружилась, когда я поглядел вниз. Высоко. А перил нет. Если упаду — сверну шею или раздроблю позвонки. Стена вновь стала плохенькой, но хоть какой-то поддержкой в моём спуске. Не издавать звуки было просто невозможно, тем более, без обуви, поэтому спускался я медленно, прислушиваясь. Ландшафт не менялся. Всё вокруг выглядело лишь более серым, когда я продвигался вперёд. Опять никаких окон. Даже с решётками. Это и на тюрьму не было похоже. Раз этаж, два этаж, три этаж. Лестница закончилась. Я всё оглядывался по сторонам. Этажи были полностью идентичны и вызвали только отвращение своей сухой безжизненностью. Так не должны выглядеть места, где проживают живые. Каждая комната была гробом, закопанным в слою пыли вместо сырой земли, от которого несло разложением. Места, где-то кто-то живёт, в моей памяти выглядели как что-то тёплое, уютное. В них всегда были ковры и измазанные впоследствии жизнедеятельности цветные обои, слышались звуки кипячения чайничка и чьи-то расторопные шажки, совместимые с шелестом вкуснопахнушей после стирки одежды. Там, где живут люди, должно быть заключено много памяти: странные пятна с не менее странной историей, отслаивающаяся краска, ободранная чьими-то коготками, непонятные вещи, несущие в себе чувства и воспоминания. Всего этого не было здесь. И, наверное, никогда не будет. Здесь живут ходячие мертвецы. Тело пробрала дрожь. Я тихо спустился с последней ступени, уже не обращая внимания на то, что был бос. Ступни привыкли к боли. Ведь я тоже когда-то был таким? Таким… Каким-таким? Я был куклой с физиологическими процессами. Куклой без разума, чем-то псевдоидеальным, что не допускает ошибок, несущих за собой воспоминания, чем-то похожим на машину. Страшно быть таким. Страшнее, чем сильно заболеть или умереть. Я пересёк коридор более уверенно, направляясь к выходу, что не заметить было просто невозможно, ведь тот являлся огромной слабоприоткрытой дверью, из-за которой в помещение проникал слабый свет. Солнечный? Он рассеивался в воздухе, превращаясь в иллюзию тумана. Куда ведёт этот проход? Я не знал, ведь память моя о Старр парке была скудна: я не знал, был ли он большой или маленький, сколько там людей, наблюдающих за мною и где находятся те ворота, которые ведут в открытый мир. А если я прямо сейчас найду их? Что станет с ним? Что будет с этим парнем? Я же просто убегу. Оставив его здесь. Его здесь… Оставив всех их здесь. Рука дотронулась до дерева, на ощупь похожего на неаккуратно залитый бетон. Хотя, какое мне должно быть дело до них? Главное — выбраться и найти свою семью как можно скорее. Пальцы продавили дверь вперёд, петли заскрипели. Не заперто. Я их даже не знаю. И никогда не знал… Наверное? Может, все мы здесь оказались заслуженно? Может, все мы убийцы и грешники? Грешник. С каких пор это слово звучит в моей голове? Будто я верю в существование Бога и грехов. Будто есть кто-то выше, вершащий мою тленную судьбу. Хватит думать о всяких дуростях. Надо выбраться. Дверь с силой двинулась вперёд под моей рукой и с глухим стуком ударилась о внешнюю часть стены. Было глупым решением отворять нараспашку, но я целиком и полностью погрузился в серую шумную и колющую вату, заполняющую крохотную камеру разума, потому не задумался о последствиях. В лицо не ударил свет. Наоборот, растворяющиеся лучи стали незаметнее, сливаясь с воздухом душного помещения. Много-много зданий текущей яркой россыпью мелькали в глазах, дурманя чувства. В нос ударил запах клея и чего-то химического, чего-то такого, чьи испарения вдыхать было не лучшим решением. Всё вокруг пульсировало и сосредоточиться на чём-то одном было задачей. Одно понятно стало точно — это место огромно. Настолько огромно, что я не видел конца и края в виде какого-нибудь забора. Глаза прыгали с одной декорации на другую. По сравнению с внутренним серееющим убранством, всё это выглядело излишне пёстрым: какие-то аттракционы, скалы, вывески, магазинчики — парк развлечений, да? Это первое, что пришло в голову. Я нахожусь в парке развлечений. Лишь только когда я начал более упорно вглядываться в окружающую обстановку, заметил, что не слышу ни одного человеческого голоса. Ни хохота детей, недовольных голосов родителей, чьих-то удивлённых возгласов… Ничего. Только лишь звук кряхтящего под колёсами металла и падающей где-то воды. Всё было безжизненным и упрямо пытающимся притворяться местом, где часто ходят люди. Это наводило ужас. Куда я попал? Почему мне кажется, что кто-то смотрит, тщательно ощупывая своим взглядом каждую частичку моего тела, когда я не могу увидеть и букашки, пролетающей мимо в поисках еды? Хотя бы комарик. Жучок… Таракан? Но нет. Никого. Никого, никого и ещё раз никого. Один я стою в полутьме, глядя на скрежечущие вагонетки с раскачивающимися декорациями в виде кристаллов и улавливая далёкую веселую мелодию, что тянется и тянется, превращаясь в минорно-выдыхающую, принадлежащую лишь моим ушам. Открытые плечи обдало холодным воздухом, а губы мои побледнели. Я боялся сделать шаг, боялся двинуться вперёд. И здесь мы живём? Здесь мы существуем? Здесь, да? Почему это место таково? Почему? Я поморщился, силой хватаясь за плечевые кости и впиваясь ногтями в тонкую мягкую кожицу. Изо рта выходил горячий пар, улетая куда-то вверх. Куда-то далеко-далеко. На одно короткое мгновение мне показалось, что это летит моя душа. Безнадёжно и спеша покидая остывшее тело. Кто-то будто вытягивал её из меня за тонкую блестящую ниточку. Мне так страшно. Почему я один? Почему не было бы никого, кто приложил бы свою горячую ладонь к моей лопатке, шероховатой поверхностью поглаживая дрожащую часть? Почему нет никого, кто издал бы простые человеческие слова? «Всё будет хорошо», «Ты не один», «Ты справишься». Никого. Пусто. Я поднял стеклянные глаза вверх. С оранжевой скалы обрушился камешек, он тихо скатился к моим ногам. Вокруг эхом разнёсся каждый его отскок, а глаза попала небольшая часть пыли. Я готов был начать плакать, проливая из глаз ледяные слёзы, что разбивались бы об острую пыль, смешанную с плесенью, но просто не мог. Зачем я вышел сюда? Зачем? Я хотел… Найти его? Да? Найти. И выход хотел найти… Надо направляться вперёд. Я не хочу туда возвращаться. Не хочу снова безумствовать в запертом помещении. Я направил темнеющие по секундам глаза вперёд и рванул по площади к самой дальней точке, куда только мог добежать. Порывы сопротивляющегося воздуха обдували холодное тело, а голые пятки отстукивали быстрый ритм по выложенной серым фигуристым кирпичом дорожке. Он был похож на волны. И ничего не впивалось в открытую кожу. Никаких палочек, мелкого мусора из чьих-нибудь карманов или приятного песочка. Только твёрдый камень, заставляющий прогибаться голеностопные суставы. Это место было огромно. Оно было невероятно огромно, ведь оно являлось полноценным городом. Чем-то больше пирамид и высоких статуй… Чем-то неземным, чего рука человека не касалась. Идеальные углы, не просто симметрично правильные архитектурные строения, а что-то такое, что создать казалось просто невозможным. И всё это находилось не просто на улице. Всё это было под чем-то. Как только вышел, я сразу смог сказать, что свет точно не солнечный, а значит, то тёмное небо, что я вижу вдалеке над собой и спереди — купол, полностью накрывающий собой всё вокруг. Топ-топ-топ. Мой бег ускорялся. Дышал я глотками, тяжело пытаясь захватить хоть каплю кислорода, которого здесь было нещадно мало. Дышать… Надо дышать. Просто дышать. Мышцы хватила судорога, и я споткнулся, падая прямо на челюсть. Кадык будто разорвало, когда тот с силой ударился о камни, а я смог лишь тяжело и протяжно простонать от боли, охватившей потное тело. Когда я приоткрыл губы, с них начала течь вишнёво-чёрная кровь. Я почувствовал солёный привкус, а как только попытался подняться на руках, из открытого рта вывалился кончик моего языка. Маленький, вытянутый, розоватый. Он с хлюпом приземлился на лужицу крови. Именно в этот момент я почувствовал боль. Она разошлась по всему телу, и я схватился закостеневшими пальцами за своё горло, беззвучно вскрикивая. Это безумство… Как от падения.? Я откусил себе часть языка. Больно. Больно. Так больно. Я давился собственной кровью, с силой сжимая напряжённое горло. В голове была лишь боль. Я катался по земле, задыхаясь. Больно. Так больно. Больно. Ничего не могу. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Больно. Невозможно больно. Не могу дышать. Больно. Больно. Больно? Я стоял посреди улицы, душа себя. Вкуса крови не было. Руки медленно отошли от горла, и я взглянул на них. Чистые. Стоп. Что? Что это такое? Что происходит? Пальцы дрожали, я поднёс их к губам и засунул в ротовую полость. Он на месте. Что? Где-то рядом звякнул колокольчик. Я вздрогнул, оборачиваясь на звук. Пальцы всё ещё с силой сжимали язык, с губы скатилась одинокая струйка слюны. В глазах всё вертелось, а где-то глубоко в мозгу возникла фантомная боль. Так много боли. Местность словно была хамелеоном, она менялась на глазах. Здания, которые раньше казались высокими, становились низкими, фиолетовые кристаллы зелёными, пыльные скалы превращались в чёрные заборы и могильные плиты. Или это схожу с ума? Меня подводит зрение? Из-за двери, что находилась в трёх метрах от меня, показался человек. Такой же, как и другие. Бессознательный, странный… Хотя углядеть его лица было невозможно: жёлтая резина костюма химзащиты препятствовала этому. Я сжался. Кто это? Человек свернул в переулок, не бросив даже малейшего внимания в мою сторону. Так он тоже марионетка? Я делал неуверенные шаги вперёд, направляясь за ним. Шаг-шаг-шаг… Жёлтый цвет растворялся на глазах, превращаясь в серый. Чем дальше мы заходили, тем темнее становилось. Шаг-шаг-шаг… Дома, пыль, дома, пыль, дома, пыль… Куда я иду? Почему я иду? Эй, ты! Но слова не сорвались с уст. Я не издал даже вздоха. А ноги всё продолжали движение. Остановитесь! Остановитесь! Перестаньте! Не хочу! Не хочу! Не хочу! Я не пойду туда, куда идёт он! Никуда я не пойду! Ни единой мышцы не дрогнуло. Словно тело было и не моим. Нет. Сука. Это точно опасно, блять. Я должен сбежать. Я напряг спину. Ничего не произошло. Не сдаваться. Я не могу… Не сдавайся! Надо! Мне надо сбежать! Я не хочу идти за ним. Вот чёрт. Что за ебаная ситуация. Ты! Ты! Перестань! Остановись! Остановись! Сука! Сука-сука-сука… Твою ж мать. Мы вышли на огромную площадь, наполовину усеянную клумбами с пластиковыми цветами. Спереди возвышались белые круглые здания. Это ад, верно? Самый что ни на есть ад! Строения выглядели чем-то неземным. Это строили не люди. Это строили существа, мне не известные. Существа, что выше человеческого разума. «Добро пожаловать в Старр парк» — гласила красная надпись на огромной арке, к которой мы приближались. А-ха-ха… Ха-ха-ха! Я схожу с ума! Ах-ха-х-ха! Ах-ха-ха! Смешно! Смешно! Смешно! Смешно! Ничего не чувствую. Пусто. Уже всё равно. Я стану частью этого места так или иначе. Этого не избежать. Даже не могу остановить свою ходьбу. Я могу лишь наблюдать за тем, как снова становлюсь никем. Я снова попаду в чёрную комнату, верно? Я снова не смогу думать? Или меня просто уничтожат как что-то ненужное? Хотя, чем я мог служить тогда, когда не имел ничего в своей голове. Меня запрут, меня убьют. Может, стоит подумать о чём-то хорошем напоследок? Хорошее… Ничего не припомню. Пусто. Почему? Почему? Почему, блять, я не могу вспомнить? Почему я просто пустышка? Почему-почему-почему? Скажи, Боже, почему я такой? Почему ты сделал меня таким? Выхода нет. Я… Уже… Обречён.? Сквозь серую дымку зрения начали проскальзывать цветные прямоугольники. Они шипели, танцевали, сменяли друг друга, пытаясь едкой болью остановить меня. Почему? Нет выхода. Просто нет, так почему это уродство борется? Почему оно разъедает мне тело, почему? Я просто не могу! Не могу это терпеть! Не могу, не могу, не могу, не могу! Я просто… Просто не в силах… Я. Я исчезаю? Да? Оно съедает меня как паразит. Больно. Я горю. Я горю! Огонь. Больно. Больно… Я не выдержу. Я умираю. Боже, спаси меня, Боже. Боже-Боже-Боже… Я просто. Я. Я. Я. Кто я? Мама. Моя дорогая мамочка. Прости, что не помню твоих глаз. Прости меня… Я был плохим сыном. Я заслужил безмолвной смерти. Я заслужил эти бесконечные страдания. Я должен. Я обязан умереть за свои грехи. Мама, моя мама. Я люблю тебя. Сможешь ли ты простить мою грязную душу? Сможешь ли ты назвать меня сыном, когда я так подло предал тебя? Моя мама. Моя и ничья больше. Мама. Больно. От меня не останется ничего. Я растворяюсь в пространстве. Это смерть? Мне страшно, Боже. Мне так страшно. Страшно. Страшно. Страшно. Прости меня, Боже. Прости. Над головой пронеслась огромная арка, тень которой закрыла собой мои последние мгновения. Я стоял на улице, где споткнулся ранее. Что? Опять. Что… Происходит? Я не понимаю. Не понимаю, не понимаю, не понимаю. Я… Что я.? Рука медленно потянулась к горлу, переползая вбок. Пульс есть. Холодно. Живой… Я живой? Почему? Что это? Что? Что? Я… Не могу понять. Не могу! Не могу! Не могу! Не могу! Я сорвался с места, врываясь в здание, из которого вышел тот человек. Кто я, чёрт возьми? Кто я? Кто… Лица, так много серых лиц. Женщины в красивых разноцветных нарядах таят у меня на глазах. Клеточка, полосочка, горошек… Светло-голубой, нежно-жёлтый, горяще-красный… Белые фартуки с рюшками. Куклы. Много кукол сплавились в одно единое существо. Хлюп-хлюп-хлюп. Жидкость непонятного происхождения начала приближаться к моей голой стопе. Красноватая. Тянущаяся. Холодная. Что происходит? Что это за существо? Или мне… Кажется? Голову захватила разрывающая боль. Я зажмурил глаза не в силах вынести зрелищного ужаса. Мне это кажется. Мне это кажется. Такого не существует и не может существовать. «Иди сюда, зайди в эту комнату. Иди быстрее-быстрее-быстрее…» — последнее слово растворилось глубоко в подсознании, превращаясь в бессмысленный рык. Я распахнул глаза, с ресничек срывалась капельная влага. Ничего. Только дверь. Одна дверь с вытянутой ручкой. Куда она ведёт? Я не понимаю. Я просто. Просто не могу… Я не в силах. Ноги сделали два шага вперёд, а рука сама потянулась к ручке. Не в силах. Из глаз лились горячие слёзы. Это наказание, предназначенное мне. Это кара. Кара небес. Сам Бог заточил меня здесь. Сам Бог заставил меня превратиться в это. Кап. Кап… С пальцев медленно стекал желтоватый пот. Или мне просто кажется, что он такой? Полупрозрачные сферы падали, дрожа в воздухе, и приземлялись на голые стопы, размывая уличную пыль и вызывая шипящую боль. Я видел, как они медленно скользили по проступающим сосудам, превращаясь в ничто. Солёные. Кап. Я ввалился ватным телом в комнату, сливаясь с пространством в ней в единое целое. Тело начало постепенно рассыпаться на кучу прямоугольников, выглядящих как малюсенькие блёстки или искры, исходящие от оголённого кабеля. Красиво. Разве я могу быть таким красивым? Может ли моё порочное тело быть таковым? Я постепенно потухал. Сначала потеряли блеск ноги, потом туловище и застывшие на месте руки. Всё превращалось в однородную смесь с бледным белым светом, раздирающим мою тонкую кожу. Совсем не больно. Даже смотреть не больно. Так приятно, будто я нахожусь в светлом рассыпчатом песочке. Где-то на берегу тёплого моря, где так любят жить жалящие людей медузы. Со стороны воды дул бриз. Солёный. Сквозь пальцы проходили мелкие сухие камешки, а пальцы ног едва касались накатываемых волн. С мокрых кончиков волос скатывались мутные капли. В тот день было тепло. Дрожащее нутро больше не содрагалось от рвотных порывов. Я сделал то, что было нужно. В этом нет моей вины. Я набрал песка в ладони как в чащу, смотря за тем, как быстро улетает время, как редкие облака пролетают над макушкой, принимая различные ватные обличия, как колыхается вода. Тихо. Так тихо и спокойно. Это была вынужденная мера. Всё равно на экзамены, всё равно на работу, я просто буду сидеть здесь. Буду сидеть один и ни о чём не думать, наблюдая за безмолвным теплом. Весь песок оказался на на цветных плавках, полностью выливаясь их моих рук. Я откинулся на спину, чувствуя, как часть пляжа заваливается под мою полураспахнутую рубашку, вызывая неприятный зуд при соприкосновении с кожей. Уже не тошнит. Я взглянул на свои бледные ладони. Совсем скоро я сгорю на солнце и кожа начнёт сходить отовсюду. Будет больно, но ничего не поделаешь. Когда же я ещё смогу так расслабиться? Мышцы всё равно были напряжены с того самого момента. С того момента, как я превратился в это. Ну а что я ещё мог поделать? Скажите, блять, что бы помогло в тот момент?! Что, блять? Вода со следующим своим порывом охватило моё тело по колени. Я ничего другого не мог сделать. Просто не мог. Не мог. Не мог. Не мог! Хватит, просто хватит! Я не могу быть спокоен! Просто не могу! Я до сих пор вижу в руках её длинные сальные волосы. Вода безумно пенилась. Я схватился за свою глотку, переворачиваясь и сблёвывая желудочный сок. Я не мог есть с того самого момента. И до сих пор не могу. Ногти впились в замаранные ладони. Я не делал этого. Я не хотел этого делать… Это было нужно. Воспоминания. Тошнит. Мне так плохо. Зачем. Зачем я это сделал? Я мог просто уйти. Мои руки. Это не часть меня. Я не могу. Чёрные длинные волосы. Все в колтунах, секущиеся в кончиках, с редким проблеском седины. И моя ладонь, держащая их. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Только не это снова. Только не это снова. Я не хотел, я правда не хотел… Хватит себя обманывать, ты хотел этого. Ты хотел. Это ты убил её. Нет, нет, нет, нет, нет! Я не могу! Не могу! Это был не я! Не я! — Это был не я! — истошный вопль разнёсся по маленькой комнатушке. Я держал в своих руках чьи-то застывшие плечи. На мой крик ответом прозвучал грозный упрёк. — Прекрати, урод, — это был он. Синева отливалась в знакомой макушке. Я остановился, — Ты куда в моей одежде намылился? Снимай живо или по морде получишь, — Я широко распахнул глаза. Он? Это он. Почему? Его же забрали. Каким образом он появился здесь? Вернулся? — Я… Ты жив! Ты жив! Я выходил на улицу и там… Там я упал… Меня пытались поймать, но я оказался у входа… У входа куда-то. Потом зашёл и там белое! Я выходил! Мы сможем отсюда выбраться! Мы сможем! Вместе! — пальцы с силой впились в чужие плечевые суставы. Я улыбался. Широко и по-доброму, — Давай уйдём вместе? Надо просто выйти. Я примерно знаю… Снаружи была огромная площадь, значит, в другую сторону выход отсюда. Мы сможем. Там немного. Мы сможем, — Почему он молчит? Почему смотрит на меня так? Мы должны выйти отсюда! Обязаны! Он же сам хотел! — Немного! Ты не слышишь? Немного! Совсем, — Он схватил меня за шарф, сдавливая горло. Я расслабил хват и после руки постепенно сползли с его тела. — Я сказал тебе раздеться! И живо! Я считаю до трёх, и после ты получаешь в свою нахальную морду! — Почему? Почему ты так груб ко мне? Что я сделал не так? Я же нашёл выход. Я смогу нас вывести, правда. Мы вернёмся к нашим семьям, мы станем жить в счастье вместе с родными людьми, а не в этой серой комнатушке, постоянно скрываясь. Послушай! Ну послушай же меня наконец! — Раз! — Услышь меня. Спасение рядом, — Два! — Будь милосерднее. Я знаю, что я глуп и заслуживаю презрения, но, пожалуйста, — Три! — Он занёс надо мною свой тяжёлый кулак. В тёмных глазах искрилась ярость, смешанная с тусклой усталостью. Я бросился вперёд, сжимая его тело в крепких объятиях. Пожалуйста, не надо. Совсем рядом выход. Он замолк, когда ощутил, как крепко я вжимаюсь в него своим исказившимся от бессмысленного страха лицом. Из глаз даже не лились слёзы, руки не тряслись, а с губ не срывалось сбитое дыхание. Лишь только слабо двигалась нижняя челюсть, из-за чего зубы сталкивались друг об друга с чистым стуком эмали. Спустя минуту молчаливого раздумья, он тихо опустил свою руку мне на голову, начиная аккуратно гладить запутавшиеся волосы, — Прости, — Он извинился слишком мягко и нежно. По груди разлилось бессмысленное тепло от его слов. Хорошо. Так хорошо, — Ты выходил на улицу, Глюк? — Он говорил полушёпотом, будоражащим больное сердце. Я кратко кивнул, не желая портить всё своим животным хрипом, — Что ты там видел? Там были люди? — Нет, там был только я. И тот человек в форме. И ещё девушки. Или это были не девушки? Они были в платьях. Ничего важного, — Ты нашёл выход? — Я сжал майку в его руках, — Ты ничего не находил, я знаю. Там ничего не было, Глюк. Ничего. Просто успокойся уже. Разденься. Ты весь в грязи. Падал? — Я кивнул. Он заботливый, — Нигде не болит? — Болит. Но лучше промолчать, — Хорошо. Давай я помогу тебе помыться, — он слабо оттолкнул меня от себя. Я хочу дальше. Хочу больше обниматься. Не хочу отпускать. Почему? Его лицо было холодным. Ни капли любви во взгляде. Ни искры заботы. Внутри неприятно кольнуло, — Давай, снимай одежду, — Он обошёл меня, вставая сзади и начиная развязывать шарф, который я нелепо и неаккуратно навязал на свою шею. После этого не ней всегда оставалась красная душащая линия. Я покорно взялся за лямку штанов, сразу прихватывая и трусы. Уже через пару простых движений я стоял наполовину голый. Он закончил с шарфом, отбрасывая его и подхватывая майку. По привычке я поднял руки. Он снял и её. Холодно, — Давай, иди, — Его тёплый палец ткнулся ко мне в поясницу, из-за чего я подскочил и поплёлся к ванной комнате. Перешагнув порог душевой кабины, я встал к нему спиной, обхватив себя руками от неприятного холода. — Подожди немного, — Я слышал шелест одежды. Кажется, он собирается помыться со мной. Хорошо. Так хорошо, когда он рядом. Через пару секунд почувствовал тепло его тела в нескольких сантиметрах от своего и услышал стук закрывшейся двери кабинки. Мутное стекло не полностью пропускало тусклый свет лампы, из-за чего было относительно темно. Он соприкоснулся разгорячённой от бега грудью с моею спиной, когда потянулся к вентилям смесителя, проход к которому я успешно заграждал. Я каждый раз делал это специально, лишь бы ощутить его, чтобы он коснулся лишний раз, чтобы сделал приятно. Что? — Тц, — Он цыкнул, когда на нас слабо хлынула холодная вода, а после настроил на тёплую. Напор воды был сильным, но в основном капли накрывали только меня. Я слышал, как он заправляет свои длинные, уже наполовину мокрые волосы за уши. Он всегда так делал перед тем, как приступить к мытью. Я мог сам помыться, но каждый раз притворялся, что не могу. На это не было причин, но я так делал. Я просто не хочу терять его. Не хочу оставаться один. Вода, по температуре находящаяся между горячей и тёплой окутывала всего меня, согревая. В ушах скакал приятный звон стукающихся об упругую кожу капель. Я слышал каждое его движение, слышал, как он берёт детское мыло, колючую мочалку и натирает её с характерным звуком до пены. А я всё жду, когда же он наконец начнёт. Руки сами по себе касаются ещё холодного кафеля, вжимаясь в него. Розоватая мочалка неприятно приходится по спине, и я вздрагиваю. Ещё. Ещё! Ещё больше! Я чувствую, как он сжимает её в руках. Могу ощутить его пальцы. Он торопливо омывает мне лопатки, заходя на шею. Пахнет чем-то душистым и свежим. После спускается на поясницу, изредка помогая разносить руками мыльную пену по моим бокам, из-за чего я несдержанно и тяжёло вздыхаю, будто мне больно. Но мне не больно. Наоборот. Я хочу ещё. Ещё и ещё больше этих бессмысленных прикосновений. Он без промедлений мочалкой очерчивает мою пятую точку и бросает своим бессмысленным голосом что-то вроде «повернись передом». Я слепо повинуюсь, отрывая руки от плитки и аккуратно переворачиваясь вперёд. Он не глядит на моё лицо. Он осматривает тело. Я уже не вжимаюсь в стенку, а сбивчиво выпускаю дыхание прямо в него. Я хочу потянуться руками вперёд, хочу обнять, хочу прижаться, но я знаю, что мне нельзя. Мне нельзя этого делать. Когда он находит засохшую кровь на моих коленях, переводит свой твёрдый взгляд прямо в мои глаза. — Почему не сказал? — нежно шепчет, будто совсем не интересуясь. Бессмысленный вопрос, ведь он не получит ответа. Я с упоением разглядываю его поблёскивающие в горящей полутьме глаза. Тёмные волосы спадают с плеч, влажными завитушками падая на тело и образуя различные образы. «Прямо как у Ван Гога,» — проскакивает где-то глубоко в голове. Бессмысленно. Он начинает мягко протирать мои ключицы, касаясь шеи и вновь набирая на мочалку мыла. Я тяну вперёд пальцы, касаясь одной из прядок. Он ни капли не удивляется. Лишь привычно хмыкает, продолжая трогать. Я рушу спиральную картину, начиная переминать волосы меж пальцев. Её волосы были похожими. На миг всё тело застывает, но я возвращаюсь в мир, когда он касается живота. Уже? Так быстро? Почему? Я поджимаю губы, сдавленно выдыхая горячий воздух в чужую шею. Он моет мой пах, обходя стороной половой орган и перебегая на тазовые кости. Приятно. Так приятно. Хочу ещё. Пожалуйста, больше. Он не слышит мои мольбы и останавливается. Я хочу насытиться тобой, пока ты не бросишь меня вновь. Пока не ты уйдёшь куда-то. Я хочу, чтобы ты трогал меня. Заполни эту пустоту. Создай ощущение того, что я хоть когда-либо был тебе нужен. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Не оставляй меня одного, — Опять босой был, — Он тяжело вздыхает и садится передо мной на колени, — Давай сюда ногу, — Его намыленные руки касаются приподнятой ступни. Мочалка медленно скользит, вызывая колкую боль. Больно, — Только не упади, хорошо? — Я гляжу на него сверху вниз. Гляжу в полной эйфории на то, как он моет мои ноги, на то, как в слив стекает сероватая пена. Что значит опять? Его пальцы проходят меж моих. Он не брезгует этими прикосновениями. Я вжимаюсь мокрым телом в ту же плитку. Дышать становится всё сложнее. А что если… Что если я? Я тихо рассмеялся, слегка двигая своей ногой. Снизу разнеслось недовольное восклицание, — Эй, перестань! — Я бессмысленно улыбнулся, но перестал. Он мог сильно разозлиться и перестать меня мыть. А я хочу ещё. Ещё больше. Я впитываю всё его тепло в себя. Так хорошо, мне так хорошо. Я хрипло простонал от боли, смешанной с удовольствием, когда он коснулся второй ноги. Хочу. Хочу. Сердце билось в бешеном темпе. Я начал сползать по стене вниз и в итоге оказался с ним на одной высоте. Он поглядел на меня исподлобья, но, видимо, не обратив особого внимания, продолжил. Смотри на меня. Смотри на меня! На меня! На меня! На меня! Я хочу, чтобы ты смотрел на меня так же, как смотрю на тебя я! Я упирался позвоночником в бортик поддона кабинки, от которого тут же оттолкнулся вперёд и руками схватился за его щёки. Смотри на меня. Давай же. Но он не удивился. Как и всегда. Как и всегда… Всегда? Я начал поднимать его лицо, пытаясь притянуть к себе, но тот уже заканчивал с промывкой моих ног, потому смело поднял руки и стряхнул мои ладони, — Прекрати, — Грубо сорвалось с его губ, — Ты мешаешь мне, — Но я не хочу. Не хочу прекращать. Почему ты не смотришь? Он опёрся о бортик и поднялся на ноги. Теперь я смотрел на его оголённое тело снизу вверх. Смотрел на то, как он моет самого себя сквозь падающие капли. Почему ты никогда на смотришь на меня? Почему я не могу получить от тебя хоть капельку внимания? Почему ты время от времени просто бросаешь меня тут? Почему не остаёшься? Почему я никогда не вижу тепла в твоих глазах? Почему? Почему? Почему? Скажи мне! С ресниц срывались слёзы. Почему? — Вставай давай, — Почему ты не хочешь быть со мной? Я неловко поднялся, чуть не свалившись. Что со мной не так? Я неправильный? Я плохой, да? Я плохой. Я очень плохой. Надо лучше себя вести. Надо быть лучше. Но я так хочу… Чтобы ты любил меня, а не притворялся. Я вижу! Я всё вижу! Он тихо выговорил, беря с полочки шампунь, — Прикрой глаза, — И я закрыл. Я повинуюсь тебе. Ты видишь? Я весь твой! Весь-весь! Целиком и полностью. Так почему ты не хочешь взглянуть на меня? Он запустил свои пальцы в мои волосы, бережно массируя голову. Бессмысленно. Прямо как она. Он делает всё как она. Она мыла мне голову плавно, доставляя наслаждение своими точными и упругими движениями. Я так давно не чувствовал твоих рук. Так давно. Волосы. Приятно. Пожалуйста, не отпускай, пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста. Я взял одну из рук в свою, нелепо прикладывая её к щеке. Бархатистая, мягкая. Я вижу, как её глаза касаются моего лица. Как иглами впиваются в мои. Она отрывает руку. Он отрывает руку. «Прекрати,» — Прекрати, — Всегда так. Каждый раз так. Почему? Почему? Скажи мне, почему ты так жестока? Почему ты глядишь на меня с такой ненавистью? Больше. Я хочу больше твоей любви! Люби меня. Пожалуйста, просто люби меня. Я раскрыл глаза. Мутная картина. Это была не она. Это всё ещё он. Кап-кап-кап. Почему вот так всегда? Кап-кап-кап. Почему, скажи мне! Скажи! Скажи! Скажи! Я ничего не понимаю. Ничего. Из губ послышались глухие вздохи, характеризующие удушье. Всхлипы смешивались с кашлем. Я вновь задыхался. — Сам виноват, — послышалось рядом. Виноват. Я виноват. Я виноват во всём. Я виноват. Прости меня. Прости меня. Я не хотел. Ты хотел. Ты всегда хотел. Признай это. Просто уже признай. Нет! Оставь меня в покое, я не хотел! Не хотел! Не хотел! Прости же. Прости! Я просто хочу быть любимым. Но ответа не последовало. Всё это просто не имеет смысла. Всё это так невозможно глупо. Я не имею смысла. Ты никогда не смотришь. Никогда не любишь и лишь прикасаешься. Трогаешь. Трогаешь почти везде своими тёплыми руками, но от этого становится лишь больнее. Лучше бы ты ничего не делала. Лучше бы ты оставила меня навсегда, а не появлялась рядом вновь как мимолётное видение, приводя в немыслимую эйфорию, а после исчезая. Исчезая надолго. На мучительные дни. Почему? Почему всё происходит именно так? Твои прикосновения не имеют смысла. Зачем ты меня трогаешь? Отвратительно, так отвратительно, но я могу лишь ластиться под твои мягкие руки, пытаясь украсть хоть часть тепла холодными щеками. Оставь меня, дай мне сгнить наконец. Пожалуйста, не мучай меня. Не мучай! Я не выдерживаю. Я просто уже не выдерживаю. Ты меня не слышишь. Может быть, так даже лучше. Из покрасневших глаз всё ещё скатывались слёзы. Я не двигался, ловя головою остатки предназначенной мне ласки. Пена кружилась у слива, бесследно исчезая в вечном круговороте и уходя куда-то далеко по трубам. Я ничего не могу. Ничего. Будет лучше, если кто-то решит за меня. Я слишком глуп для того, чтобы думать самостоятельно. Виноватый взгляд вновь переполз на лицо человека напротив. Оно будто чужое. Застывшее как каменная маска. Одни лишь глаза горят нетушимыми языками безумия. Всё чаще я узнаю в нём её черты. Длинный нос, широкие тёмные брови, рельефные скулы. Стоит уже перестать. Он это не она. И никогда не будет ей. Почему я вечно об этом думаю? Не понимаю. Не могу думать. Сложно. Слишком сложно для меня. И больно. Он закончил со мною и начал расторопно мыть свои волосы. А вода всё капала. Янтарный блеск будоражил грудь. Цветные переливы придали образу жизни. — Ты красивый, — Неразборчиво пролепетал я. Я правда так думаю? Я вновь оглядел его с головы до ног. Ничего привлекательного, — Ты такой красивый, слишком красивый, — Мои краснеющие губы замерли в приоткрытой полуулыбке. Оливково-серые тона его тела нисколько не привлекали к себе, но я всё равно смотрел. С жадным интересом приковывал свой опухший взгляд к каждой прелести этого бессмысленного тела. Мышцы его плеча слабо сократились в ответ, когда я аккуратно прикоснулся к ним. Зачем я это делаю? Глупости. Одни лишь глупости. Пальцы выписали неровную окружность на ключицах, спускаясь ниже. Он привык к этому. Он уже ко всему привык. Что мне сделать, чтобы он обратил внимание? Вторая рука присоединилась к первой. Я схватил его за бока, начиная грубо оглаживать линии талии. Всё равно? Тебе абсолютно всё равно? Тогда и мне тоже, — Я тебя люблю, — Зачем? Зачем я это говорю? Он даже не улыбнулся. Даже не посмотрел мне в глаза. Не слышал? Нет. Он слышал. Он прекрасно это слышал. Всегда слышал. Вода прекратила ток с характерным бульканьем. Бульк-бульк. — Выходи давай, — Первым порог перешагнул он. После подал руку мне. Бессмысленно. Я принял её. С самой макушки текли громадные грозди капель, а температура стала резко понижаться. Он на ощупь нашёл на крючке большое полотенце, смотря куда-то мне на ноги. Видимо, на разбитые колени глядел. Тёплый бархатистый ворс коснулся кожи. У него было всего одно полотенце на нас двоих, но при этом оно никогда не было моим. Если бы он выгнал меня, то ничего бы в квартире не поменялось. Всё было бы так же. Такое же количество зубных щёток, одеял, кроватей, одежды. Волосы неприятно прилипали к сухой ткани. Я никогда тут не жил по-настоящему. Меня будто бы… Никогда не существовало. Я ведь Глюк. Всего-лишь глюк. Пиксели, квадраты, компьютерное шипение. Бессмыслица. Бессмыслица. Бессмыслица. Я не должен был появляться на свет, я не должен был получать имя, я не должен был прожигать эту жизнь. Кто я? Я поднял взгляд на него. Карие глаза заставили потупиться, ведь в них горело желание. Почему ты смотришь на меня так? Почему? Ты никогда не любил меня. Ты никогда не грел меня. Никогда. Никогда. Никогда. Тогда почему ты готов обглодать всё моё тельце одним лишь взглядом. Почему? У тебя пустой взгляд. Горячая пустышка. Никто. Ты просто никто. Он облизнул губы, переставая вытирать мне голову. Тёмное, тягучее чувство превратило красновато-коричневый в чёрно-смолевой. Он неживой, такой неживой этот бессмысленный взгляд. Тёплое дыхание обогрело мои губы. Слишком близко. Отпусти. Отпусти меня. Оставь меня в покое, я не хочу. Не хочу. Не хочу! Я не хочу! Пусти! Пусти! Пусти! Пусти! Он потянулся вперёд, готовясь прильнуть ко мне, но тут же отдалился, поворачиваясь к зеркалу. — Они видят твой страх, — Его лицо исказилось в насмешливой улыбке, — Видят-видят-видят! Они всё видят, урод ебаный! Уйти, говоришь? Не уйдём. Никогда не уйдём. Мы здесь навеки. Навеки, — На миг показалось, что он плакал. Плакал. Красное. Всё заливает красным. Мне страшно. Мне так страшно, — Пойми уже, что всем на тебя похуй. Просто пойми. Ты никому не нужен. Зачем ты вообще существуешь, глюк? — Смех. Я сам не знаю. Я ничего не знаю! Перестань, перестань, перестань, перестань! Просто прекрати, — Иди в комнату, — Идти? Мне идти? Что? Как… В руках я держал трусы. Трусы. Когда я их взял? Или он мне дал? Ничего. Я натянул одежду и покинул ванную. Комната была объята густым мраком. Перестань. Хватит шептать. Перестань, пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста… Уйди с моей спины! Уйди. Я не могу. Я устал. Хватит. В темноте горели два небольших жёлтых глаза, крутящихся вне глазниц. Всё равно. Смотрите! Я боюсь. Я так боюсь! Смотрите. Пожалуйста. По спине прошлись мурашки, а я упал на кровать. Пружины со скрипом прогнулись. Они смотрят на меня. Они опять смотрят на меня. Прекратите. Почему вы просто не можете перестать? Прекратите. Я не хочу. Не смотрите. Я глупый, я знаю. Мурашки начали превращаться в настоящих муравьёв. Прекратите. Щиплет. Больно. Пожалуйста. Я не мог дышать, уткнувшись носом в подушку. Страшно. Что это за место? Почему я здесь? Наказание. Это всё наказание, я знаю точно. Чьи-то тёплые пальцы коснулись влажных волос, сталактитами свисающих на пропахшую потом подушку. Они всегда были тёплыми. Сухими такими, с неприятными заусенцами и короткими желтоватыми ногтями. Всегда грубые, но при этом мягкие. И никогда не мои. Никогда они не принадлежали мне. Мне одному. Ещё один краткий миг ласки не дал захлебнуться в горячем паре, исходящем из самых лёгких. Но это не навсегда. Зачем ты гладишь меня как своего питомца? Зачем поступаешь со мной как с жалким животным? Почему не можешь принимать меня за человека? Пальцы на миг сжали тёмный пряди, болезненно оттягивая их. Ты же знаешь, что мне неприятно. Так хорошо знаешь, что причиняешь боль молчаливому, трусливому созданию, что и постоять за себя не может, а лишь смиренно терпит. Ты получаешь от этого удовольствие? Делай это дальше, пожалуйста. Делай это до того момента, пока я тебе не надоем! Я издал болезненный стон, когда мою голову оттянули от подушки за волосы. В прозрачной темноте, раскрашенной разноцветными искорками промелькнула быстрая тень. Больше не смотрят. Когда я смотрю на них, они прячутся. Может, тоже боятся? Нет. Они ничего не боятся. Они на охоте. Поджидают нужного момента, чтобы снова объять меня равнодушной темнотой. Чужие ногти впивались в голову. Больно. Я шипел. Меня как какую-то шавку отбросили в сторону. Зачем? Точно. Одна подушка. Забыл. Подушка всегда доставалась ей. Ему. Ничего страшного. Я готов отдать тебе всё. Я готов отдать тебе своё сердце. Ощути, как оно медленно и болезненно сокращается в твоей ладони. Его старания так бессмысленны, верно? Я готов отдать тебе свои стеклянные глаза. Ты же так любишь в них смотреть, когда что-то выпытываешь! Я знаю, что тебе нравится таскать меня за волосы. Их я тоже отдам. Вместе со своей головой. Только не забывай про меня. Пожалуйста. Не отворачивайся! Смотри на меня. Будь со мной. Холодно. В дымке виднелась лишь чужая спина, под которой, как и подо мной, прогибались ревущие пружины. Голые очертания лопаток слабо поблёскивали всё той же отчуждённой синевой, какой всегда блестело это безупречно-уродливое тело. Мышца сплеталась с мышцей, замирая на желтоватых простынях. Они тянулись вниз как нелепая мясная гирлянда. Поясница, выпирающие позвонки, расслабленная трапеция. Всё как обычно. По бархатистой коже были растянуты тонкие длинные волосы, с одного сплющенного кончика всё стекали и стекали грозди мутноватых капель, в которых отражались цветные квадратики. Цвет падал и на мокрую поверхность, потому синева смешивалась с жгучим кислотным отвращением. Что значит всегда? Что значит как обычно? Я? Воспоминания? Я помню? Это происходило раньше? Почему.? Хочу. Так хочу, чтобы это тело принадлежало мне. Мне. Одному мне. Никаких девушек. Один я. Она же теперь не придёт, да? Теперь же важнее я! Я важнее! У него есть я. У него есть я. Я всегда с ним. Я его так люблю. Я готов на всё. Готов! Так зачем ему она? Девичья одежда так важна? Я надену что угодно. Мне всё равно. И сделаю что угодно. Я буду унижаться до того момента, как ты будешь полностью удовлетворён моей жалкой жизнью и нищей душонкой. Хочу. Хочу. Хочу. Почему я перескакиваю с темы на тему? Хочу! Так хочу! Больше! Хочу дотронуться. Хочу. Я сдавленно выдохнул разгорячённый воздух, он чуть приподнял чужие подсохшие волоски. Спит? Уже спит. Когда он засыпает, его спина выглядит более округлой. Как и сейчас. Спит. Я приблизился губами и невесомо коснулся ими выступающей части шеи. Солёная. Сколько времени прошло? Я не понимаю. Не важно сколько времени прошло. Это всё не важно. Под отслаивающейся кожей застряли волоски. Ничего страшного. Я хочу больше. Хочу. Я высунул язык и издал лёгкий смешок. Язык на месте. Я никогда его не откусывал! Уже сам себя путаю. Подцепив кончиком чужие тёмные волосы, я зажевал одну прядь. Горьковато-солёная. И пахнет сладким шампунем. Хочу ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Ещё. Хочу всё. Хочу съесть твою кожу. Хочу обгрызть кости. Хочу. Я легонько провёл своей ладонью по его выступающей седалищной кости. Хочу. Хочу. Хочу. Так горячо. В ротовой полости накопилось много слюны, и волосы полностью пропитались ею. Я съем тебя. Ты станешь моим. Половой орган почти моментально поднялся и упёрся в его спину. Я слегка поёрзал на месте, но понял, что это может разбудить его, поэтому остановился и просто запустил свободную руку в боксеры. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Ты такой холодный. Словно труп. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу. Как она. Она тоже была такой же безжизненной. Хочу. Хочу. Хочу. Хочу тебя. Я слышал, как течёт кровь по твоим сосудам. Сейчас она моя. Только моя. Ничья больше. Хорошо. Так хорошо. Хорошо. Ещё. Чуть-чуть. Чуть… Чуть… Ха. Звон в ушах. Бессмысленно. Время застыло. Бз. Бз. Лампа гудела. Я помню всё. Я помню своего папу. Помню. Хорошо помню это лицо и то, как мне хотелось избить его до полусмерти. Помню разбитый бокал и зажатый осколок в руках. Больно. Помню каждую его подвижную черту. Папа. Мой папа. Папочка, прости. Я должен был. Прости, что испортил праздник, папа. Папа, прошу, не разочаровывайся во мне. Прошу! Пожалуйста. Я не хотел… Как же я тебя ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу, тварь! Ненавижу. Прости, папа, я не хотел, прости. Я правда. Это всё из-за меня, папочка. Всё из-за меня. Почему ты вечно появляешься в зеркале? Почему смотришь на меня такими глазами? Почему я становлюсь тобой, папочка? Сука тупая. Да пошёл ты нахуй. Да пошёл ты. Тяжело. Я помню этот день. Новый Год был в самом разгаре. Цветные светодиоды украшали комнату, горя, как звёздочки на небе. Я смотрел на потолок, так как заняться было нечем. Ты пришёл ко мне. Помню, как я сжался. Ты вонял. Ты пришёл, сел рядом и начал лепетать какую-то бессвязную хмельную хренотень. Я ничего тогда не понял. Мне было уже всё равно, ведь мысли были погружены в чёрный дым. Ты разозлился, нагнулся и схватил меня за горло. Начал душить. Тварь. Ты такая тварь, блять. Душил меня. Потом еле как разжал пальцы и тогда ты сказал самую уёбищную фразу, которую только мог: «Терпи, ты ж мой сынок, а, папа тебя очень любит,» — или что ты там сказал? Уже даже не припомню. Но я терпел. И так каждый раз. Было так больно, когда ты своими лапищами пережимал мне сосуды. Было так больно. С Новым Годом. С новым счастьем. Спасибо за это. Спасибо за то, что ты сделал со мной. Спасибо, уёбище. Хорошо, что ты сдох наконец. Как же хорошо. Ладно. Прости. Прости, пожалуйста. Я не хотел. Прости. Не буду больше. Помню, как я глядел в окно, стараясь уцепить ускользающим вниманием мерцающие огни. Они мелькали в чужих окнах. Мелькали далеко-далеко и были недоступны мне. Возможно, в тот момент я уже умер. Умер, когда ты прижал своей тушей меня к кровати. Ты убил меня. Истерзал как снаружи, так и внутри, ебаная тварь. Это ты виноват. Ты виноват, что огни смеялись надо мной. Твоя вина в том, каким я стал. Ты. Ты. Ты. Это сделал ты, чудовище. Ты стоишь надо мной, ты за верёвочки тянешь мои руки, ты заставляешь забыть, ты делаешь больно. Никто другой. Я тебя ненавижу, ненавижу, ненавижу. Ты идёшь за мной даже тут. Смердящая тень, таскающаяся за мной по пятам — это ты. Ты лишаешь меня будущего, ты заставляешь быть таким. Живые смотрят на меня свысока, живые меня унижают, огни бессмысленно танцуют, это потому что ты меня убил. Вина заключена в твоих задубевших руках, в твоих тусклых глазах, в твоих жёлтых зубах. Зачем ты это сделал? Зачем ты убил меня, папа? Зачем ты сделал это с моей мелкой душой? Помню, как я хотел оказаться где-то на песчаном берегу тёплого моря. Помню, как мечтал о том, чтобы зарыть голые ступни в нагретом песке и долго-долго глядеть в солёную даль. Я не хотел зимы, не хотел, чтобы ты чаще бывал дома. Не хотел даже знать о том, что твоя уродливая морда находится рядом. Я хотел покоя. Хотел успокоить свою душу, пока не поздно и вдохнуть свежести в гнилую грудь, но нет. После мечт я всегда открывал глаза в своей комнате и глядел на праздничные огни. «Снова,» — проносилось в сознании, и я замирал, не в силах даже плакать. Так бессмысленно. Бессмысленно. Бессмысленно. Это твоя вина, папа. Это со мною сделал ты, папа. Это всё был ты. Тёмные волосы медленно сползли с языка под грузом слюны, коей были пропитаны. Пусто. Внутри лишь зудящая пустота, сквозь которую проскакивают редкие отголоски решимости. Я выберусь отсюда. Я прекращу этот цикл. Я отвергну тебя. Ты больше не будешь полноправной частью меня. Может, я тогда исчезну полностью. Не хочу исчезать. Но тогда уйдёшь ты. Мне так страшно. Мне страшно. Я смогу. Я смогу остаться в живых, смогу! Нет. Я умру. Я не хочу умирать, пожалуйста, не хочу, не хочу, не хочу. Я устал. Горячее лицо припало к чужим холодным лопаткам, остужаясь. Я втянул в ноздри знакомый запах. Я должен. Я обязан это сделать. Я покину Старр парк. Покину этот город вечного страдания, покину свою тюрьму, разбив решётку, что ты выстроил напротив лица. Покину. И больше никто не будет мною управлять. Я буду принимать решения сам. Я справлюсь. Надо в себя верить. Рука непроизвольно обхватила чужое тело, прижимая его к себе. Да. Я смогу. Обязательно смогу. Я выстою против тебя. Только это будет уже завтра. Будет завтра. Рассудок, засыпаемый пеленой гормонов, постепенно терялся посреди комнаты. Я сделаю это завтра. И снова тёмная комната, без мыслей, без жизни, без температуры. Лишь с мелькающими образами воспоминаний. Тёмная комната.