Ранняя весна на Севере континента

      Тарталья смотрит на себя в свадебном наряде и хочет разрыдаться.       Дорогая ткань идеально облегает его статуру, струится по длинным рукам и по полу. Его короткие кудри чешут и укладывают сахарной водой, чтобы не распалась причёска — заколки из жемчуга и голубых камней оттеняют его рыжие волосы и синие глаза. Как не умоляла его Нингуан, серьгу матери он снять отказался. В конце концов та сдалась, назвав его «прелестно сентиментальным». Исправлять, что это не сентиментальность, а дань уважения ей, Тарталья не стал.       Тарталья избегает смотреть на себя в зеркало много, хотя хочется. Он боится, что своими глупыми неуместными слезами размажет красивую красную подводку под глазами и такую же красную помаду, над коими так корпел мальчик-омега, имени которого Тарталья не запомнил.       Эмоции странные и плохочитаемые. Что-то в контексте печали, смесь безысходности, трепета, волнения и предвкушения. Пальцы рук мелко подрагивают, коленки вот-вот готовы подкоситься. Благо, его везут ко дворцу в паланкине. Рядом нет никого — ни Ганьюй, ни Нингуан, ни Сянлин.       Наверное, он никогда в жизни не выглядел настолько красиво и отчаянно.       Тарталья медленно ступает по рису и медным монеткам, которые для него рассыпают детишки. Он не может не улыбнуться им и помахать, из-за чего они тут же начинают смущённо суетиться и сыпать активнее, даже попадая зёрнышками прямо на Тарталью.       Незнакомый омега подносит ему тарелочку с китайскими пельменями. Ганьюй говорила, что на его вопросы отвечать нельзя, но следует попробовать любой из предложенных.       Так Тарталья и делает: кое-как схватив один пельмешек палочками, он суёт его в рот.       Скользкое тесто неприятно липнет к зубам и небу, и Тарталье требуется вся выдержка, чтобы не скривиться и не выплюнуть этот недоваренный ужас.       — Сырой или нет? — любезно интересуется парень, и Тарталья чувствует, как на него устремлены абсолютно все взгляды двора.       «Как подошва сапога», — думает омега, но не отвечает и наконец входит во дворец. — «Нужно потом расспросить Чжунли, что это было, раз уж Ганьюй отказалась объяснять».       Впервые здесь настолько шумно: музыка, хлопушки, улыбающиеся люди и восхищение со всех сторон. Тарталья хорошо помнит указания Ганьюй, повторяет их в уме ещё сотню раз, пока с зажмуренными от страха глазами плетётся к стоящему у алтаря Чжунли.       Он боится поднять голову и взглянуть на Императора. Тарталья весь трясётся, чувствуя обволакивающий мускат, пытающийся его успокоить, словно пуховое одеяльце. Он нервно выдыхает и опускается на колени у алтаря вслед за Чжунли. На низком столике истекают воском свечи и дымятся благовония, лежат ножницы, зеркальце и сухофрукты.       — Небу, — молвит яркого вида девушка с серьёзным лицом. Словно по команде, они с Чжунли кланяются. Тарталья молится, кабы ничего не забыть и не перепутать. — И земле. Родителям и предкам, — Тарталье щемит сердце, но он кланяется, а после совершает третий, финальный поклон на коленях, но в этот раз развернувшись лицом к Чжунли. — Друг другу.       Тарталья поднимает голову и глаза в глаза глядит на Чжунли. Тёплый янтарь, словно расплавленный мёд, который грозит пагубно затянуть и удушить до хрипа в горле.       Омега первым разрывает зрительный контакт, поворачиваясь на девушку. Как бы её следовало назвать? Священница или церемонейстерка?       — Отпейте вина, связующего вас невидимыми шёлковыми нитями как супругов вечных, поклянитесь в верности друг другу и честности любви, — говорит девушка, и Тарталья берёт бокал с вином, который красной лентой соединяется с таким же бокалом, но в руках у Чжунли.       — Отпиваю вина в знак нашего супружества вечного, клянусь в верности тебе и своей честности, — негромко произносит Чжунли, не отрывая взгляда от омеги.       Тарталья сглатывает ком в горле.       — Отпиваю вина в знак нашего супружества вечного и клянусь в верности и честности тебе, — вторит Тарталья, надеясь, что его голос не сильно дрожит.       Они отпивают из бокалов, затем меняются ими и допивают до дна. В голову никогда не пьющему Тарталье буквально через пару секунд после ударяет вино, и он наощупь обменивается красивыми кольцами. Тарталья смотрит на своё и затем поднимает чуть поплывший взгляд на своего мужа.       — А мы в Снежной ещё целуемся в знак закрепления союза, — бормочет он, жмурясь и тряся чёлкой, словно пытается сбросить это неловкое охмеление. Если бы не вино, он бы такого в жизни не сказал.       — Ты хочешь?.. — Чжунли выгибает бровь, внимательно выискивая в лице Тартальи подвох.       — Надо. — удивительно чётко произносит тот и становится на цыпочки, чтобы достать до лица Чжунли.       Император мягко его останавливает, превращая это в объятия.       — Дорогой, я думаю, ты пожалеешь позже, если сделаешь это при всех, — добродушно смеётся Чжунли и ведёт Тарталью за стол для банкета.       Тарталья краснеет то ли от его слов, то ли от алкоголя. За столом очень много разной еды, и много той, которую можно не есть палочками, и Тарталья уже хочет взять себе чего-нибудь, но Чжунли его останавливает.       — Ганьюй говорила, я могу кушать что угодно, — практически обиженно ворчит Тарталья.       — Конечно, можешь. Но она, видимо, забыла о рыбе.       Очевидный вопрос он озвучить не успевает, потому что прислуга ставит перед ним и Чжунли тарелку с целой испеченной рыбой.       — Нельзя доедать до конца, — учит Чжунли, вспаривая и открывая вид на белое мясо прямо палочкой. — Как хорошо, что я всё равно её не люблю.       — Вы не любите рыбу? — удивлённо вскидывается Тарталья.       Чжунли кривится, но неясно, почему — то ли от формального обращения, то ли он действительно настолько не любит этот продукт.       Но Тарталья любит, поэтому только рад. Вкус получился изумительным, да и вообще любая еда здесь — прелесть, и даже непривыкшему Тарталье легко было перестроиться благодаря мастерству Сянлин и других поваров. Омега с жалостью смотрит на недоеденную тушку, которую Чжунли отставил ближе к центру.       — Это символизирует счастливый брак от начала до конца, — поясняет Чжунли, чуть склонившись к нему. Тарталья выдаёт протяжное «а-а-а» и кивает.       — А что тогда символизировали те пельмени?       Чжунли прячет улыбку в чаше с вином.       — На местном региональном слово «сырой» созвучно со словом «родит», — говорит он с некой задержкой.       Тарталья угукает и отворачивается, смущаясь. Интересная информация, воистину.       Что пугает в действительности — это так называемая брачная ночь.       Чжунли показал себя добропорядочным человеком, но теперь они друг другу — супруги, и будет ли распространяться эта порядочность на супружеский долг? Что, если он выйдет из себя? Или, ещё хуже — Тарталья выйдет из себя?       Опасная бритва всегда при нём, куда бы он не шёл. Тарталья даже спрятал её под платьем, отвлекая Нингуан. Чжунли возвращал её со словами, что доверяет сам себе, ведь не причинит омеге неприятно.       Но отныне они — официально супруги. Меняет ли это что-то? Если да, то как многое изменилось?       Празднование длится недолго, по крайней мере, недолго для них самих, потому что после того, как Тарталья наелся, они уходят в другую часть дворца — в покои Императора.       Чем ближе к двери, тем сильнее дрожат руки у Тартальи. Алкоголь почти выветрился — вино было отменным.       Конечно же, это не скрывается от Чжунли — будь он проклят.       — Скажи мне, — начинает он, присаживаясь на постель и приглашая сесть рядом Тарталью. Тот на ватных ногах подходит и падает рядом. — Теперь я могу узнать твоё настоящее имя? Это впервые, когда супруги узнают имена после брака, а не до, — он улыбается, активно пытаясь успокоить нервничающего Тарталью феромонами.       — Я Аякс, — тихо отвечает омега, вдыхая. — Аякс, — уже громче повторяет он.       — Аякс, — пробует имя на вкус Чжунли. — Не обращайся ко мне формально.       — Это приказ? — Тарталья хмыкает: лучшая защита — нападение.       — Ни в коем случае, — искренне удивляется Чжунли. — Просто просьба.       — Тогда где «пожалуйста»?       — Пожалуйста, Аякс.       — Нет.       Тарталья отворачивается и складывает руки на груди, довольный тем, что поставил Императора в неловкое положение. Несколько минут они молчат, а затем Чжунли тяжело вздыхает и мягко поворачивает Тарталью на себя.       — Почему ты меня так ненавидишь? — спрашивает он. Его запах — смесь песчаной бури и беспокойства. Тарталья криво усмехается.       — Вы обменяли меня, словно я игрушка. Шантаж — дело низкое.       Беспокойство плавно меняется в растерянность. Что, не ожидал такой прямолинейности, верно?       — Я никогда этого не делал, — его голос глубокий и строгий. Тарталья не верит ни на йоту этой строгости.       — Верно, а я — отлично танцую балет.       — Правда?.. — словно по случайности вылетает из уст Императора. Тарталья насмешливо выгибает тонкую бровь.       — Конечно, chort, нет.       Тарталья снова молчит. Ему думается, что Императору от него нужны, по факту, только наследники: это и укрепит его статус, и снизит опасность для его собственной жизни. И тем более для жизни самого Тартальи.       Если думать рационально, исключив все эмоции и чувства — то, как он пытался думать на службе — родить от Императора не такая уж и плохая идея. Начиная тем, что они, как-никак, истинные, а ещё Чжунли — красив, статен, ещё и умён — и дети точно унаследуют его лучшие черты. Заканчивая абсолютно эгоистичным планом: родить и сбежать домой одному. Ребёнок и семья Тарталье не нужны, ему нужно…       А что ему, собственно, нужно?       Разве его будут ждать во дворце? Наверняка, ему там уже нашли замену. Царица ведь просто… Тарталья обрывает эти мысли, не смея даже думать о ней плохо.       В конце концов, почему он так держится за любовь? «Ох, Царица, я не могу выйти за него, я ведь его не люблю»? Что за детские игры. Наверное, это климат на Тарталью так влияет — голова на солнышке перегрелась, вот и думает о всяком абсолютно ненужном.       Рациональность — как и учили. В ней нет места для надежд.       — Хорошо, — Тарталья хлопает по ладоши, привлекая внимание задумчивого Императора. — Это ведь наша первая брачная ночь? Тогда давайте по правилам сделаем… детей.       Тарталья запинается на словах, но звучит уверенно. Словно всё, что он себе нарешал — чистая правда и самый надёжный план на свете.       Чжунли кашляет в кулак.       — Мы не можем.       — Это ещё почему? — Тарталья округляет глаза в недоумении.       — Мы не можем зачать детей, потому что у нас ещё не было пересечения циклов течки и гона, — объясняет Чжунли. — Конечно, можно попробовать вызвать их искусственно — мы ведь истинные, но… Это первое, — прерывает сам себя он. — Второе — я вижу, что ты не готов.       — Как это — не готов? — Тарталья петушится, потому что эти слова он ненавидел на службе ну очень сильно — по началу ему такое говорили слишком часто. — Ладно-ладно, а как вызвать искусственно?       — Способ всё тот же, — пожимает плечами Император, чуть улыбнувшись.       — Како… а, — Тарталья смущается, словно сам пять минут назад не просил заделать ему детей. — Я готов.       — Нет.       — Я готов! — Тарталья взбешенно ударяет ладонью по простыням. — Что Вы смеётесь!       — Потому что ты не готов, — Чжунли протягивает к нему руки, и тот невольно шарахается. — Видишь? Ты и так как дикий зверёк. Даже на ручки не идёшь.       — Всё я иду, — Тарталья фырчит и вздёргивает подбородок.       — Тогда иди.       Его что, берут на слабо? Тарталья давится возмущением и гордо молчит, будто бы этого не заметил. Он издаёт непонятный звук презрения, но идёт «на ручки» к Императору — через силу позволяет себя обнять.       Тарталья весь сжимается и еле держится, чтобы не начать судорожно вырываться. Его мягко гладят по спине и голове, а воспалённый мозг кричит, что его сейчас ударят ножом поперёк лёгких. Чжунли ненавязчиво посылает свой пустынно-мускатный запах, чтобы успокоить, и все рецепторы Тартальи кричат — беги.       — Аякс, — шепчет Чжунли, пытаясь его успокоить. — Есть ли что-то, что я могу сделать для тебя, чтобы тебе стало лучше?       Тарталья бдительности не отпускает, но задумывается. Ни в какой период жизни он не был настолько растерян, не зная, что ему делать — поддержкой были семья, оппозиция, Царица. Можно ли считать, что сейчас он один?       Чжунли подпускать к себе ближе, чем на расстояние вытянутой руки не хочется совсем. Первоначальный план всё ещё кажется неплохим, но лишь исключительно потому, что других вариантов не предвидится.       — Мне понравилась свадьба, — честно говорит Тарталья. Если опустить все нервы, конечно же. — Здесь обычно довольно тихо, никого нет… В Заполярном дворце Царица часто устраивала балы для вельмож. Но я так ни разу на них и не побывал.       — Почему так? — мягко интересуется Чжунли, понимая намёк, но позволяя Тарталье самому закончить мысль.       — Первое — задания. Второе — не было желания показываться на публике, — Тарталья решает смолчать о том, что ему было слишком неловко показываться из-за того, что от него пахнет смертью за версту. А ещё он никогда не считал себя даже на одном уровне с другими омегами, которые на балах выглядели просто волшебно. Глупый страх, что над ним будут хихикать, заставлял его брать вторые смены в любые праздники во дворце.       — Кажется, публика была от тебя сегодня в восторге, — улыбается Чжунли и выпускает Тарталью из объятий, чтобы снять украшения с его волос. — Посему это — чудесная идея.       — Глупости… — он фыркает, отмахиваясь, и позволяя Чжунли чуть о нём позаботиться.       — Совсем не глупости. Я тоже от тебя в восторге, — Император откладывает заколки на свой стол и возвращается к нему. — Тебе помочь развязать сзади платье или позвать Ганьюй?       — Я… — Тарталья колеблется. Если он будет отступать из-за своих заскоков, то Чжунли ещё долго будет думать, что он не готов, и всё это затянется очень надолго. — Давайте Вы.       Чжунли кивает, присаживаясь позади Тартальи. Платье сзади на прелестной голубой шнуровке, и шёлковая лента поддаётся довольно легко. Император осторожно расстегивает пуговицу на шее и принимается вынимать ленты вместо того, чтобы просто их ослабить — не знает, как правильно. Эта мысль забавляет Тарталью, хоть он и остаётся сидеть напряжённо ровно.       — Расслабься, спинка будет болеть, — хмыкает Чжунли, продолжая работу. Его тёплые пальцы коснулись лопаток Тартальи по искренней случайности, но это всё равно заставило омегу невольно изойтись мурашками.       Чжунли улыбается, изнывая от желания поцеловать белые плечи и змейку позвоночника. В голове не прекращает крутиться мысль о том, что Тарталья прелестно чувствительный.       Омега физически ощущает, как спадает собственное напряжение, вытесняемое чем-то смущающе другим. Чжунли заканчивает, вкладывая в ладони Тартальи голубую ленту.       — Я не знаю, где лежит твоя одежда. Я могу оставить где-то здесь свой поцелуй, на твоей спине, пожалуйста? Поцелую только один раз, и сразу позову Ганьюй, чтобы она дала тебе чистый комплект.       Тарталья теряется от его слов из-за неожиданности. Почему Чжунли говорит это так, словно это вообще ничего не значит?!       — Попробуй, — он звучит скорее снисходительно, пряча за этим собственное смущение. — Я и сам знаю, где мне взя… — Тарталья замолкает, когда горячие сухие губы касаются его спины, чуть ниже острых лопаток.       Лицо моментально заливает краской. Он подбирает платье, чтобы не падало с плечей, и резво спрыгивает с кровати.       — Вещи здесь… — бормочет он под нос, роясь в гардеробе.       — Кажется, ты говорил, что в Снежной закрепляют брак поцелуем, верно?       Тарталья переводит на него взгляд — этот хитрый жук ухмыляется! Омега округляет глаза от возмущения, но быстро берёт себя в руки.       — Это не так работает, — заявляет он, прижимая к груди свои вещи. — А теперь покиньте помещение, я хочу переодеться.       Император вздыхает, но покорно выходит, прячась в ванной.       Тарталья переодевается подрагивающими пальцами и с пылающим от стыда лицом.       В этот раз Тарталья предупредил охрану о том, что уходит в город на прогулку. Чжунли он не рассказал из гордости, зная, что охрана и так доложит ему.       Хочется снова прогуляться к порту, спуститься к морю или же поискать выход на пляж. Расспрашивать людей не горит желанием — все, кажется, знают, кто он, и сторонятся его.       Внимание не льстит, но особо и не мешает — люди опускают взгляды, чуть стоит Тарталье повернуться в их сторону. В каком-то смысле это даже весело.       — Здравствуйте, — он улыбается жутко нервничающему торговцу, который тут же пускается в низчайший поклон. — Мне, пожалуйста, одну рыбку на палочке. Мне понравилась в прошлый раз.       — Вы уже пробовали, Ваше Величие? — бледнеет-краснеет-синеет дяденька. — В-выбирайте любую, прошу. Платить необязательно…       — Глупости, — Тарталья выбирает рыбку и подмигивает ему, бросая на прилавок положенных три золотых монеты. — Благодарю.       Он видит краем глаза, как мужчина тут же бежит рассказывать остальным о своей самой удачной транзакции в мире. Поверят ли ему — другой вопрос.       Рыбка быстро оказывается съедена, и Тарталье тут же становится печально, что он не взял две порции. Но возвращаться уже как-то не хочется, поэтому он просто медленно прохаживается вдоль моста, наблюдая за тем, как снуют туда-сюда рабочие.       Слева оказывается спуск, если обойти несколько зданий. А если пройти ещё дальше по каменистой земле, вдали от портового шума появляется мягкий песчаный пляж, плавно переходящий в зелёную траву и цветы.       Тарталья, не боясь запачкать свою одежду, падает на песок. Трава в волосах и на ткани — полбеды, отстирается умелыми мастерами.       Шум прибоя и ласковый ветер успокаивают, словно уносят все проблемы и тяжёлые мысли. Тарталья бы провалялся здесь довольно долго, если бы не пронзительный шум сзади, словно кто-то размахивает оружием.       В два счёта он оказывается на ногах. Перед ним — неизвестный с копьём в руках, скрывающий лицо.       У Тартальи снова из оружия — лезвие. Он чертыхается, быстро доставая его и планируя после прибытия во дворец вытрясти из Чжунли ковку нормального оружия для себя.       Самоуверенность — главный враг выживаемости, но разве тот, кто так глупо спалил своё присутствие, вместо того чтобы тихо напасть и убить, мог бы сравниться с Тартальей?       Нет. И поэтому несколько ловких движений — и копьё оказывается в руках Тартальи, а после резко отбрасывается в сторону. Омега сбивает противника с ног и заканчивает дело лезвием, перерезая ему шею, и слишком запоздало понимая, что сделал это зря: из него ведь можно было бы достать информацию!       — Чёрт с тобой, — злостно плюётся Тарталья, злясь тому, что снова вернулся к рабочим привычкам. Всегда был приказ — убить, но не миловать.       С другой стороны, раз они (кто — они?..) отправили на задание такую неумёху, значит, недооценили Тарталью? Посчитали, что его побег из гостевого домика — счастливое совпадение? Даже обидно как-то. Или в этом и был план — узнать, насколько же опасен сам Тарталья?       От этой мысли по спине бегут мурашки. Эта организация действительно готова жертвовать людьми, лишь только чтобы проверить его боевые навыки?       — Что же с тобой делать… — Тарталья срывает с него маску, но человека не узнает. От досады пинает камень, а затем психует и подхватывает тело на плечо.       Таскать мёртвые тела — дикая работа, явно не предназначенная для невысоких худощавых омег. Волнует ли это его? Нет. Его худосочность и омежья нотка запаха всегда будут обманом для самоуверенных ублюдков.       Из тела всё ещё льётся теплая кровь, пачкающая его ханьфу и волосы. Тарталья громко ругается под нос, наблюдая, как толпы визжат и разбегаются по площади, уводя своих детей.       Кажется, его ждёт выговор от Чжунли за такой поступок — нести мертвеца прямо во дворец через всю площадь.       Это даже вызывает у него довольную улыбку. Жутковатое зрелище — тащит труп на себе, ещё и лыбится. Но не по этой же причине! Хоть и откуда людям знать.       Один из охранников на входе падает в обморок, завидев эту картину. Второй охранник не знает, что ему делать — помогать товарищу или же Императрице. Господи, кого вообще набирают сюда в службу?..       — Это не моя кровь, — обрывает его сбивчивую речь Тарталья, тяжело выдыхая и сбрасывая тело прямо на идеально светлую брусчатку. — Лучше срочно позовите Императора.       Из дворца выходит Ганьюй, но тут же залетает назад. Тарталья качает головой — за годы работы у него уже иммунитет к такому.       Но убивать без жалости всегда сложно. Даже если тебя хотят убить первым.       Появившийся во дворе Сяо молча помогает (вернее, относит сам, не позволяя скривившемуся Тарталье) мертвеца глубже во двор. Тарталья с сожалением смотрит на пятно на светлом камне.       — Аякс, — Тарталья поднимает глаза, и до него тут же доходит не на шутку взвинченный запах скал и песка. Он хмыкает, оценивая такую искренность — Чжунли никогда не пытался фильтровать свои проявления эмоций при нём. Справедливости ради — у Тартальи это тоже плохо скрывать получается. — Это…       — Это не моя кровь, — мотает головой он, ёжась от запоздалого осознания. — Я помоюсь, ладно? Поговорим позже.       Тарталья сбегает во дворец, буквально влетая в покои Императора и его ванну. Каким-то удачным чудом она оказывается уже набрана — видимо, Чжунли как раз хотел искупаться.       Но мысли вообще не там. Тарталья срывает с себя окровавленное ханьфу, отбрасывает его, как чумное, и опускается в воду.       Давно у него не было подобной истерии из-за убийств. Наверное, с тех пор, как он сделал это впервые. Тогда хотелось содрать с себя шкуру, лишь бы не чувствовать липкого ощущения грязи на себе.       Тарталья натирает кожу до раздражения. Он трёт-трёт-трёт, но запах железа всё ещё преследует его — в покрасневшей воде, в бурых слипшихся концах рыжих кудрей, в нём самом, искажённом его запахе.       Он опускается в воду полностью, пытаясь забыться. Голова разрывается на части, и перед глазами — лезвие на шее, на теле — чувство свежей тёплой крови.       Его резко вырывают из воды. Тарталья закашливается и ошеломлённо смотрит на перепуганного Чжунли.       Его испуг медленно меняется на гнев, но он молчит.       — Я вообще-то голый, — хрипит Тарталья, скрещивая ноги в воде и складывая руки на груди для защиты.       — А я вообще-то не понимаю, что произошло, — парирует Чжунли, хмурясь.       Тарталья шмыгает носом и утирает щипающие глаза мокрой рукой.       — Мг. Сейчас приду. А теперь выйдите, Бога ради.       Чжунли стоит ещё секунду-две, словно размышляя, верить ему или нет, но всё же уходит. Тарталья кутается в полотенце и выходит в нём, потому что не брал с собой сменной одежды сюда. Ну и плевать.       Он садится на кровать, прикрывая ноги одеялом. Чжунли, кажется, и так всё равно — по запаху Тарталья различает, что он на взводе, и не только от злости.       — Я отдыхал у моря, когда это произошло. Кажется, они гораздо сильнее, чем мы думали, раз готовы отдавать людей на убой. Я не ранен, ни капельки, — заверяет он, и складка меж бровей Чжунли становится мягче. — Я правда в порядке, просто… давно не занимался этим. Не хотел… снова.       Он отводит взгляд, отчётливо чувствуя, что от злости Чжунли не осталось и следа.       — Я очень испугался, когда услышал от Сяо, что ты весь в крови стоишь у входа, ещё и труп притащил, — признаётся Чжунли, устало потирая глаза. — Как ты вообще его?..       — Лезвием. А тащить было тяжело. А ещё это видела вся площадь, так что меня клеймят убийцей. Но это не так далеко от правды, — невесело усмехается он.       — Нет, — чеканит Чжунли, мотая головой. — Я сделаю заявление, что это было покушение на твою жизнь, но ты храбро справился, — он подсаживается чуть ближе и протягивает руку, но не касается, ожидая разрешения. Тарталья невольно льнёт к его руке, и Чжунли гладит его по щеке. — Ты будешь для них героем. Ты и есть.       — Это не так, — слабо хмыкает Тарталья, кутаясь в одеяло сильнее. — Я просто… устал немного от всего.       — Мы обязательно найдём всех, кто тревожит твой покой, — Чжунли аккуратно склоняет голову Тартальи к себе, и тот кладёт её на грудь альфы, чувствуя себя слишком уставшим, чтобы сопротивляться незатейливой ласке.       — Это кончится лишь тогда, когда у нас будут дети? — задаёт вопрос Тарталья, чем, кажется, ставит Императора в неловкое положение.       — Мы найдём их раньше.       — Насколько? Вдруг наши циклы совпадут уже завтра? — Тарталья молча позволяет себя гладить по голове. Выходит, что Чжунли — единственный, кому он позволяет подходить ближе, когда Тарталья чувствует себя уязвимым, сонным или уставшим. Природа шутит или же его рефлексы постепенно тупеют рядом с ним, когда Тарталья чувствует себя ослабленно?       — Если ты не будешь этого хотеть — я закроюсь в северном крыле дворца и буду ждать, пока мой гон пройдёт, — Чжунли оставляет поцелуй в мокрых рыжих волосах. — Я прикажу отрубить себе руки, если посмею сделать что-то, чего тебе бы не хотелось.       Тарталья затыкается, смущаясь. Речи — это хорошо, но действия… Но честности ради — Чжунли ещё ни разу не заставлял в себе сомневаться. В делах — тоже. Это сбивает с толку.       — А если мне захочется? — он закрывает глаза, пытаясь не краснеть. Но это вполне логичный вариант, особенно с прошлым опытом — в ту течку он чувствовал, что нажми на него Чжунли, и он сделает что угодно. Это слишком стыдное обстоятельство, но вполне логичное: муж красив и, вдобавок, его истинный.       — Посмотрим, Аякс, — говорит он, явно не желая смущать омегу своими речами. — Я пойду помогу разобраться с… ним. А ты отдыхай, я скоро вернусь к тебе, ладно?       — Я буду ждать, — отвечает Тарталья, выползая из-под одеяла, когда Чжунли выходит.       Сказанное он осознаёт только тогда, когда за дверями шаги стихают.