Ранняя весна на Севере континента

      В постели императора становится холодно, и Тарталья просыпается, недовольно укрываясь с головой.       В последние дни он всё чаще просыпается один, и дни проводит не в компании Чжунли. Не то чтобы это плохо, но… Смешанные чувства. Хочется фыркнуть и капризно показать, что ему всё равно на это.       Император занимается какой-то документацией, встречается с послами, и что удручает ещё сильнее — Тарталья ни о чём не в курсе. Он больше не важная особа своей страны, он — не более, чем наложник с привилегиями и отсроченной работой.       По идее, Тарталья может просто спросить. Дела родной страны его всё ещё волнуют, ровным счётом? как и собственная ситуация с нависающей угрозой жизни. И если второе его особо не волнует — самоуверенно считает, что со всем справится, то первое…       Тарталья всё же слезает с постели, зябко ёжась. Сегодня он проснулся довольно рано, и это даже хорошо — позавтракает вместе с кухарями, поболтает с Сянлин и хоть кое-как убьёт скучное одиночество.       — Доброго утра, Ваше Высочество! — Сянлин подхватывает его под белы рученьки и ведёт вглубь кухни, поворот — и в довольно светлую просторную комнату — столовую для прислуги. — Голодны, да? Есть пожелания или вновь хотите присоединиться к нам?       Она всё болтает и болтает, усаживая Тарталью между собой и бабушкой-кухаркой. К сожалению, шумного завтрака для всех не получается, когда приходит он — все альфы вынуждены покинуть помещение, и как бы Тарталья не говорил, что всё в порядке, его не слушали. Из-за этого ему порой неловко приходить и мешать всем, но по обыкновению он заявлялся довольно поздно, когда почти все слуги уже позавтракали. К тому же, как сказал один хмурый повар с абсолютно полярным прозвищем — когда Тарталья появляется здесь, всем становится веселее.       — Загоняешь крошку, — остужает бабуля Сянлин. Та только весело фыркает и насыпает ему порцию побольше.       — Мне многовато, — препирается он, и Сянлин тяжело вздыхает, но унимает порывы накормить до отвала. Она закидывает себе в рот несколько мясных шариков и берётся за уборку дальней стороны стола, пока старушка добродушно посмеивается.       — Разве Вам уже не пора кушать за двоих? — игриво интересуется она, и Тарталья роняет с палочек шарик. Он шлёпается о тарелку с супом и расплёскивает немного жидкости, и краснеющий омега принимается судорожно вытирать бардак. — Не беспокойся, я уберу. Ханьфу не запачкали?       — Нет, — Тарталья откашливается. — Нет, не пора, — ровным холодным тоном отвечает он, пытаясь унять громко колотящееся сердце. — А все ждут, да?       Последняя фраза звучит скорее не как вопрос, а как утверждение. И так понятно, что наследника от него ожидает абсолютно вся страна, и Император — в первую очередь.       — Конечно, — старушка поднимается со своего места. — Кушайте, кушайте.       Сянлин возвращается, тут же занимая его разговорами — в основном о еде, о культуре его края или на отвлечённые темы. Тарталья поднимается из-за стола сытый и довольный, но какой-то уж больно встревоженный: слишком много думал о Чжунли даже во время болтовни.       — Спасибо, — Тарталья улыбается обоим. — Побегу… Хочу найти кое-кого.       — А я видела Ганьюй, была в библиотеке последний раз, там что-то расставляла и совершенно отказалась пойти позавтракать. Когда поймаете её, передайте, чтобы немедленно отправлялась ко мне! — Сянлин упирает руки в бока и серьёзно дует своё милое личико. — Рада, что Вам понравилось!       — Да, спасибо, — отвлечённо кивает Тарталья, выходя из кухни.       Что же, если найти Ганьюй, то можно узнать, где сейчас Чжунли. Нарочно искать его желания нет, а вот сделать вид, что мимо проходил, чтобы напомнить о своём существовании… самое то.       — Доброе утро, Ваше Высочество, — приветствует Ганьюй, хлопотавшая около книг. — Вы очень вовремя.       — Да? — Тарталья выгибает бровь и подходит ближе.       Ганьюй вычитывает какие-то записки около книг и ставит пометки в свой блокнот, а затем расставляет их по нескольким пустым полкам. Тарталья думает, что ему показалось, но он берёт в руки одну из лежащих на столе книг и без труда читает название.       Тёплая улыбка расплывается сама собой. В руках — сборник сказок, один из тех, которые ему мама в детстве читала.       — Император Моракс попросил просмотреть эти книги и выписать, какие Вам оставить, а какие — нет, — она тяжело выдыхает, словно устала выводить пером. — Те, кото…       — Оставить все, — строго говорит Тарталья. — До единой.       — Вы уверены? Мо… — Ганьюй выглядит уставшей, но Тарталья особых угрызений совести не чувствует, что добавил ей бумажной волокиты.       — Да. Не знаешь, где сейчас Император?       Ганьюй сдаётся, кивая. На вопрос же лишь досадливо качает головой и предполагает, что в тронном зале.       — Спасибо, — уже теплее говорит Тарталья, и добавляет, — не забудь позавтракать.       Ганьюй смущается и суетится, а Тарталья довольно усмехается и выходит из библиотеки.       Должных причин посещать тронный зал у него нет, кроме как того, чтобы найти самого Чжунли. Что именно Тарталье от него требуется, он ещё не придумал, но как минимум поблагодарить за книги хочется.       Это мило и, что уж скрывать — до ужаса приятно. Как только Ганьюй закончит дела там, Тарталья засядет в библиотеке на веки вечные.       Входить в тронный зал не потребовалось: Чжунли сам оттуда выходит, стоило Тарталья приблизиться.       — Как спалось? — буднично интересуется он, улыбнувшись. — Кажется, кто-то одновременно доволен и недоволен… Пройдём в покои?       Тарталья фыркает в ответ на это глупое замечание, но кивает, соглашаясь пойти за ним.       В спальне он садится на мягкую кровать, заблаговременно застеленную прислугой. Чжунли почему-то остаётся у двери.       — Хотел поблагодарить за книги. Я попросил Ганьюй оставить их все, надеюсь, Вы не против.       — Конечно нет, — Чжунли мотает головой. — Это твоё решение. А что насчёт твоего надутого настроения? Обижаешься, что я мало времени провожу с тобой?       Тарталья насмешливо хмыкает и складывает руки на груди. Чжунли расплывается в улыбке и подсаживается рядом, но не касается.       — Ещё чего.       — Прости, — искренне говорит Император, пусть и со смешинкой в голосе. — Большинство дел были посвящены тебе самому. Сначала я отправил людей за книгами, потом пытался понять, как устраиваются северо-западные балы…       Тарталья недоверчиво косится на него. Чжунли… что?       — Зачем, — вырывается глупое.       — Ты сказал, что тебе бы хотелось устроить что-нибудь такое у нас, потому что ты никогда не посещал балов Царицы. Если это — лишнее, я всё отменю, не стоит переживать.       — Не надо ничего отменять! — слишком резко восклицает Тарталья, тут же тушуясь. — А когда?..       — Завтра.       Тарталья вновь мотает головой, словно это всё — неправда и игра воображения. Затем до него доходит кое-что другое, и он резво спрыгивает с кровати, испуганно пялясь на Чжунли.       — А бальные наряды! Маскарадные, — он выдыхает очень возбуждённо, перенервничав из-за предстоящего праздника. — У меня ведь ничего нет.       — Всё будет к вечеру, — Чжунли тянется к нему рукой и успокаивающе касается плеча, не прерывая зрительного контакта. — Не беспокойся. Очень надеюсь, что тебе понравится.       Тарталья переводит взгляд на ладонь Чжунли, поглаживающую его плечо. Чжунли это считывает по-своему и руку убирает.       Бал… Маскарад. Как в Заполярном дворце при Царице и Предвестниках. Тарталья закрывает глаза, выдыхая: он очень хорошо помнит фразу Царицы, которая должна была стать для него поддерживающей, когда он впервые изъявил желание появиться на таком празднике.       «Ты — воин, с какой тебя партнёр по танцам? Хочешь нашему дорогому Скарамучче все ноги оттоптать? Дорогой Чайлд, на тебе лучше смотрится камзол и сапоги, но не драгоценные камни и хрустальные туфельки».       После этого Тарталья никогда не появлялся во дворце во время проведения балов. И отвечал остальным, что это — не его. Но где же Царица была не права? Она всего лишь хотела уберечь его от позора. И… от того, чтобы непривыкшие ко второй стороне службы люди не воротили от Тартальи нос, потому что от него несёт смертью за два метра. Едкий запах крови и металла плюс белоснежный костюм в жемчуге — довольно-таки несопоставимое сочетание.       Тарталья прочувствовал это в полной мере, когда надевал свадебное платье.       — Хорошо, — выдыхает он, пытаясь отпустить себя — не знал ведь, что Император Моракс любые прихоти исполняет. — Я тоже на это надеюсь.       Когда в покои шкребётся Ганьюй, Чжунли рядом нет, и это даже хорошо: Тарталье не хотелось бы, чтобы тот видел его сияющих глаз из-за наряда.       Привычка одеваться скромнее, теплее и практичнее прочно осела в его жизни, и удобным ханьфу Тарталья изначально противился лишь из вредности. В любом случае став супругом Императора он стал выглядеть куда дороже и богаче, и даже простое ханьфу наверняка превышало стоимость всех его вместе взятых рабочих форм за всю жизнь.       — Не слишком открыто?       — Госпожа Нингуан уверяла, что это лучший наряд, который она только создавала, после Вашего свадебного.       Вот же… знает, на что надавить. У всех великих дизайнеров такие хорошие склонности к манипуляциям или же только у одной высокопоставленной альфы?       Тарталья ещё раз вздыхает, осматривая открытые лопатки и плечи платья, скрываемые лишь расшитой прозрачной тканью накидки. В голове вспыхивает поцелуй Чжунли, подаренный в их брачную ночь, и щёки тут же заливает лёгким румянцем.       — Госпожа Нингуан так же просила передать, что Вам прекрасно подойдут эти вставки красного цвета, — продолжает Ганьюй, и Тарталья поднимает на неё уязвлённый взгляд.       — Цвет крови? — опасно спрашивает он.       — Цвет б-богатства и добродетели, — рдеет Ганьюй, потупив взгляд. Тарталья понимает, что именно ляпнул, и смущается. — Простите.       Тарталья мотает головой и вновь смотрит на наряд. Платье, как платье — кажется, здесь очень любят всех наряжать в длинную одежду, независимо от пола и статуса. Это даже по-своему чудесно — на родине привычка надевать платья укоренилась лишь у омег.       — Хорошо. Поможешь? — Тарталья без стеснения скидывает с себя ханьфу и убирает заколки с волос, которыми он пользуется, чтобы не мешали кудри — за время пребывания волосы отрасли на лишние пару сантиметров, но стричь их пока что ему не хочется.       Ганьюй помогает ему влезть в платье, сшитое точно по нему — спасибо, что он не поправился от плотненькой еды Сянлин и держит себя в форме, и поэтому мерки Нингуан со свадьбы подошли идеально. Ганьюй зацепляет за нежную цепочку его прозрачную накидку и завязывает маску на глаза сзади, пряча ленты бантика под кудрями.       — Выглядит хорошо, — искренне говорит он, любуясь нарядом в зеркало. — А не стоит л…       Тарталья запинается, увидев каблуки. Такие же, только белого цвета, носила его Царица, а ещё одна из Предвестниц. Он глупо моргает, пытаясь понять, как вообще он сможет на них не просто устоять, а и танцевать.       Он надевает туфли, обтянутые красным бархатом. Интересно, сравнится ли он теперь ростом с Императора, если до этого у них разницы было от силы сантиметров десять? Хоть какое-нибудь превосходство — пусть даже мнимое и временное, и эта мысль заставляет его сделать несколько довольно уверенных шагов по комнате. Чтобы смочь танцевать так, учитывая, что танцевать Тарталья особо и не умеет, придётся потренироваться.       Серёжка матери выглядит здесь как нельзя кстати. Нингуан явно оценит её здесь, в отличие от свадебного его наряда.       — Вам помочь завтра с косметикой? — интересуется Ганьюй, смущённо поправляя полы своей юбки.       — Нет, я сам справлюсь, спасибо. Можешь идти, спокойной ночи.       Тарталья ещё сидит между украшений, перебирает их — рубины, кольца, такие же легкие и прозрачные перчатки, как и вуаль накидки. Образ складывался одновременно лёгкий и убийственно грациозный, и почему-то Тарталья никак не может перестать думать о Царице.       Как сейчас там всё? Нашли ведь разбойников, которые в ответе за убийство иностранных купцов? По идее, теперь это — дело граждан страны его мужа, так что Тарталья имеет полное право поинтересоваться. Другое дело, что очень не хочется ворошить воспоминания о нечестном обмене и шантаже. Особенно с учётом того, что Император гнусно отрицает своё участие в этой сделке.       Насколько справедливо полагать, что виноват не только Император, а и Царица, согласившаяся на это?       Тарталья слишком быстро переключается с этих мыслей, а по телу проходит дрожь, словно он увидел что-то неприятное. Не имеет он права в своей верности сомневаться, пусть даже если принадлежит телом по кольцу на пальце другому. Душа и сердце же никогда не будут во власти Чжунли, а будут в руках Царицы, заменившей ему мать. Он давал клятву на это.       Почти такую же, как и на свадьбе.       Весь наряд он прячет в шкаф, в котором хранится его собственная одежда. Не хочется, чтобы Чжунли увидел всё раньше времени. Интересно, а сам Император нарядится каким-либо образом? И явится ли вообще? Ему бы определённо подошёл чёрный строгий фрак да бокал шампанского в руке. Только лишь вряд ли он вообще за своими делами появится: не то чтобы это сильно Тарталью беспокоило, но как минимум поблагодарить за устроенное стоит.       Если, конечно, Император не захочет другой формы благодарности.       От этой мысли по спине проходит дрожь. Тарталья ёжится и хмурится, не зная, что было бы лучше — чтобы это было так или всё же нет. Первое — отлично, он на шаг ближе к своей цели. Второе… Тарталья просто сможет спокойно спать с ним рядом, не чувствуя опасности. И дело не в том, что Тарталье противна эта мысль, а в том, что это очень-очень нечестно.       То, что запах Чжунли перестал для него ассоциироваться с опасностью, само по себе очень дурной знак. Почему-то каждый раз, когда Тарталья чувствует себя уязвимо или ослабленно, мысль о Чжунли рядом не беспокоит, а успокаивает, словно тот обязательно его защитит чуть что. Тарталья сомневается, что он нуждается в защите как таковой, но… Смешанные чувства. Вообще всё, что связано с Чжунли, ему непонятно.       Тарталья вздыхает и плетётся в императорскую купальню, надеясь, что Чжунли не вернётся до того момента, как он уснёт в пустой кровати.       Музыка, идущая из основного зала, тут же навевает ассоциаций с Заполярным дворцом. Здесь такого не играют — особенности культуры, и откуда вообще Чжунли притащил целый оркестр заграничных музыкантов?       Тарталья немного неловко мнёт в руках платье и заходит внутрь. Почему-то страшно, словно он единственный сейчас здесь будет в маскарадной маске и костюме, а остальные будут выглядеть обычно, и обязательно над ним посмеются.       Этого не случается.       Вопреки маскам, узнать большинство присутствующих очень легко. В углу находится Нингуан, около закусок — Ганьюй, ещё несколько знакомых лиц со свадьбы и даже Сянлин в маленькой маске, бегающая туда-сюда с подносом. Чжунли нигде не видно, и потому он первым делом идёт к Нингуан.       — Ох, — она ярко улыбается, поворачиваясь на него. Весь её наряд сияет золотом. — Честно признать — я приятно удивлена, что Вы примеряли абсолютно все аксессуары, — взгляд Нингуан игриво падает на его туфли, на которых Тарталья последние сутки тренировался ходить. Даже пытался выполнить несколько боевых приёмов на них! — Нравится?       — Да, — Тарталья позволяет себе короткую улыбку. От Нингуан подсознательно хотелось скрыть настоящие эмоции, даже если они были искренними.       — Слышала, — Нингуан отставляет бокал и хитро усмехается, — что на таких балах любой альфа может пригласить любого омегу на танец. Верно говорю?       Тарталья щурится, понимая, к чему она клонит, и кивает. Если здесь нет Чжунли, а все осведомлены… Даже жаль, что его дражайший супруг этого не увидит.       — С радостью приму Ваше приглашение на танец, — усмехается так же дерзко Тарталья, протягивая ей руку.       Музыка меняется, и Нингуан выводит его ближе к центру. На них устремлено слишком много заинтересованных взглядов, и сквозь толпу Тарталья с замиранием сердце ощущает ещё один, главный.       — Не сочтите за грубость, — якобы невзначай начинает Нингуан, кружась с ним в танце. — но, кажется, Его святое Высочество не шибко рад нашему с Вами взаимодействию.       Эта женщина! До чего прозорливый ум и хитрость. Не удивительно, что она построила себе блестящую карьеру и имя её гремит по всей стране заслуженной славой.       — Хотел также искренне поблагодарить Вас за наряд. Чувствую себя в нём отлично, — Тарталья немного неуклюже делает пируэт, путаясь на высоких каблуках — и как Нингуан делает всё то же, только в тысячу раз элегантнее? — но удерживает позицию. — А Его святому Высокомерию следует умерить свой пыл. Правила бала — они для всех, даже для императорских супругов.       Тарталья лукаво усмехается, а Нингуан прячет во взгляде насмешку и одобрение. По окончанию танца она откланялась и отошла к какой-то незнакомой особе в голубом наряде, но Тарталье это не шибко было интересно.       Куда интереснее наблюдать в янтарных глазах что-то более живое, чем непоколебимое спокойствие.       Выглядит Чжунли так, словно только что вышел из Заполярного дворца. Тарталья нарочито безразлично мажет взглядом по нему, словно не подмечая огня в чужих глазах, и радушно принимает приглашение на танец от какого-то худосочного чиновника.       Его закружили и в прямом, и в переносном смысле — потанцевать с супругом Императора хотелось всем. Тарталья не был против, довольствовался тёмным янтарным взглядом, который ощущал на себе без перерыва и впервые за долгое время не думал ни о чём серьёзном.       Ноги уже стали гудеть, и Тарталья наконец отлучается: чтобы взять себе шампанского и наконец подойти к Чжунли. Бокал в себя он опрокидывает довольно быстро, но чуть не давится от внезапного знакомого голоса за спиной.       — Давно не виделись, Чайлд Тарталья.       Ему тут же делается одновременно жарко и холодно. Он медленно оборачивается, возвращая на лицо дежурную улыбку и стараясь не сжимать ножку бокала слишком сильно, чтоб не услышать треск стекла под пальцами.       — Это больше не мой титул, — холодно, ровно произносит он, утыкаясь взглядом в насмешливый рубиновый напротив. Никогда Тарталья не питал к Дотторе положительных чувств, ни когда они работали вместе, ни тем более сейчас.       И это очень неловко. Тарталья всеми силами пытается убедить себя, что не тоскует по родине, по Царице и своей работе, и пришедший на «снежайский» бал Дотторе выглядит так, словно уличил котёнка в том, что он съел всю колбасу со стола. И Тарталья себя чувствует именно этим котёнком.       — Правда ли? — Дотторе прячет усмешку в бокале и слишком откровенно впивается взглядом в открытые плечи и бёдра, обтянутые тонкой тканью. Тарталья сию же секунду чувствует себя максимально обнажённым. — Никогда не видел тебя в чём-либо, кроме военной формы. Какое упущение.       — Очень хорошо, что не видел, — премило улыбается Тарталья, противясь вселенскому желанию сложить руки на груди в подобии защиты себя. — Как ты сюда попал?       — Приглашения были разосланы для всех высокопоставленных особ и для приближённых дворца, а так же действовало «плюс один», — Дотторе копирует его милую улыбку, и Тарталью начинает мутить. — Вижу, ты здесь здорово обосновался. Как живётся в новой роли жёнушки Императора?       Тарталья не знает, с чего его злобно повело сильнее — с последних слов или же от осознания того, что Дотторе каким-то образом знаком с верхушкой власти. Это какой-то изощрённый план Царицы по его спасению?       — То есть ты, — Тарталья игнорирует вопросы и недоверчиво щурит глаза, — здесь только для того, чтобы повеселиться и выпить шампанского?       Дотторе ярко улыбается и приподнимает бокал, затем отпивая из него.       — Верно.       — Удачи, — Тарталья разворачивается на каблуках и судорожно оглядывается в поисках Чжунли. Какого чёрта Дотторе здесь? Насмехаться над ним, если не помочь?       — Чайлд Тарталья, — вкрадчиво говорит он, заставляя его остановиться. — Постой.       — Что ещё тебе нужно? — несдержанно злобно выдыхает тот, но всё же оборачивается.       — Есть сообщение из Заполярного дворца, — Тарталья тут же окаменел. — Меня ограничивала твоя должность Предвестника, а нужно было и раньше прекратить давать тебе подавители или даже поколдовать над их влиянием на организм, — нараспев вещает Дотторе, понизив голос и усилив свои грубые, завлекающие феромоны альфы. Тарталью обжигает жаром ужаса, и он не может пошевелиться, и держится лишь на том, что слишком сильно хочет узнать слова Царицы. — Удивительно, как интересно ты реагируешь. Меня даже не останавливает твой резкий запах крови, напротив, очень даже…       — Дотторе, — Тарталья низко рычит, и, буквально физически заставляя себя отлипнуть от пола, делает опасный шаг вперёд. Дотторе внезапно отступает, склоняя голову вбок.       — Хм. Тебе «привет» передали, — безразлично пожимает плечами он, и сердце Тартальи пропускает удар.       Этого достаточно, чтобы он тут же сбежал из зала, надеясь, что больше Дотторе не увидит.       Ужас захлёстывает его с головой. Тарталья никогда в жизни не считал себя слабым, и подавители были жизненно необходимы, чтобы течки не мешали работе. Но он никогда не знал, что без лекарств он настолько уязвим к феромонам — Чжунли никогда не пользовался ими так, а течки у него как таковые у него начались довольно поздно, после прихода на службу к Царице.       Скорее всего, Дотторе делал это всё специально, чтобы понять, повязан ли уже Тарталья Императором. От этой мысли идут мурашки, и он хватается за стену, пытаясь сохранить равновесие. Это алкоголь так в голову ударил? Тарталья сдёргивает с себя маскарадную маску, стараясь дышать ровно.       Лёгок на помине.       — Как тебе вечер?       Тёплый баритон обволакивает, мускатный запах — тоже. От этого невольно становится чуточку лучше, и Тарталья выдавливает из себя почти искреннюю улыбку.       — Устал немного, — честно отвечает он. Чжунли протягивает ему второй бокал с шампанским, и Тарталья выпивает его достаточно быстро — в горле пересохло. — Не знал, что всем так сильно хочется потанцевать с супругом Императора.       — Прикоснуться к божественному, — коротко улыбается тот, но Тарталья замечает вспыхнувший в его глазах недобрый огонёк. — Тебе помочь?       — С чем? — Тарталья непонимающе следит за его взглядом, а потом выдавливает «а», улыбнувшись. — Сейчас.       Он снимает с себя туфли, с тихим стоном удовольствия касаясь прохладного пола. Тарталья не глядя протягивает Чжунли свою обувь и уверенно босиком идёт вглубь коридора, направляясь к их спальне.       — Это был Предвестник, верно? — нагоняют его. Бокалы Чжунли уже куда-то дел, но у Тартальи слишком пустая голова, чтобы думать. Шампанское немного помогло. — Что он хотел?       Тарталья хмыкает, словно это — глупость какая-то. Но на деле сообщения о том, что его ждут — а Тарталья уверен, что это оно и было — хватило, чтобы он воспрянул духом. И неважно, что Дотторе — полный мудак. Ему ведь требуется какой-нибудь отчёт Царице? Тарталья ещё вдоволь отыграется на нём, когда вернётся.       Если вернётся.       — Решил отыграться на мне, потому что я больше ему не ровня, — он ёжится от неприятных чувств. — Альфы.       Тарталья косит взгляд на Чжунли. Тот выглядит непривычно хмурым, бережно прижимая его бархатные красные туфли к своему идеальному костюму. В голове проноситься мысль, что этот мужчина всё-таки очень красив.       — Ты всех альф не любишь?       Тарталья насмешливо фыркает, прикрывая глаза. Вопрос почему-то не кажется самовлюбленным или надменным, а сочится искренним интересом.       — Не скажу, что не люблю, но я чувствую от вас намного большую опасность. Рабочие привычки, — Тарталья жмурится самодовольно. — Преимущественно я убивал именно альф, поэтому первое, что я чувствую, когда вижу вас — желание хорошенько поколотить.       Чжунли улыбается, кажется, вспоминая их первую встречу. Тарталья не сдерживает улыбки тоже.       — Справедливо. Полагаю, у тебя не было в прошлом партнёров?       Тарталья показательно громко фырчит, толкая дверь в их покои.       — Как нетактично. Обычно это спрашивают до свадьбы, — он, на удивление, не чувствует злобы на слова Чжунли, как это было с Дотторе. Тарталья присаживается на кровать, наблюдая за тем, как Император расстёгивает свой жилет и рубашку.       У него нет желания, как обычно, сбежать, пока тот переодевается. Алкоголь виноват?       — Это лишь праздное любопытство, — улыбается Чжунли, присаживаясь рядом, оставив рубашку расстёгнутой. — Болит?       И медленно тянет руку ближе, не разрывая контакта глаза в глаза. Тарталья кивает, откидывается на подушки и ставит стопы ему на колени.       — Мне было некогда. Работа — основной мой интерес… был. И я даже сейчас неловко узнаю некоторые особенности и различия физиологии, — он чуть кривится, вновь вспоминая Дотторе. Тёплые руки Чжунли накрывают его ноги и мягко поглаживают, разминая. — Мгм… — несдержанно выдыхает Тарталья. — Натанцевался.       — А со мной так и не потанцевал, — кажется, Императору требуется вся сила воли, чтобы вложить в эту фразу лишь безразличное спокойствие, но Тарталья чувствует — это его зацепило. Он довольно изгибает губы в улыбке, прикрывая глаза. Пальцами Чжунли очерчивает мостик стопы, щекоча.       — А Вы бы хотели? — лукаво спрашивает он, зная ответ.       — Очень.       Тарталья смущается откровения, пусть и знал, что именно тот скажет. Но ещё больше вгоняет его в краску то, что Император наклоняется и целует сухими горячими губами его щиколотку.       Он и не знал, что обычный массаж может настолько будоражить кровь. Тарталья не в состоянии оторвать взгляда от Чжунли, и неясно почему вообще позволяет всё это — и мазнуть губами чуть выше, по голени, и касаться руками пальчиков ног, и разминать уставшие напряжённые мышцы. Дыхание сбивается, и Тарталья в какой-то момент думает, что ему нужно прикусить себя за палец, чтобы сохранить самообладание.       — Могу я с тобой потанцевать? — спрашивает он, поглаживая голень. Тарталья неясно чего робеет до ужаса, теряя все свое самодовольство и гордость до конца, и кивает.       Он медленно отстёгивает накидку и стаскивает перчатки, и затем ступает на пол за Чжунли, вкладывая свою ладонь в его.       Рука на своей талии обжигает, и только сейчас Тарталья вспоминает, зачем вообще надевал каблуки — чтобы нависнуть над Чжунли. Но он забыл об этом, и сейчас даже не может точно сказать, правда ли он был выше.       Сейчас это уже как-то и неважно. Тарталья привстаёт на цыпочки, кружась с ним без музыки, и не может избежать взгляда глаза в глаза. Тепло гор и солёный мускат мягко обнимают его, и Тарталья тонет в медовом янтаре глаз, почти не сопротивляясь.       Царица, Дотторе. Это всё отрезвляет, но ладонь Чжунли на шее выбивает абсолютно все мысли из головы. Тарталья исходится мурашками, практически дрожа — но не от страха.       — У меня есть для тебя подарок, — Чжунли склоняется совсем низко, что Тарталья может ощутить его дыхание у себя на голых плечах. Он еле давит рваный вздох. — Показать?       — Конечно, — он надеется, что звучит ровно, а не совсем расклеившись.       О сокрушительной потере в виде рук и тепла Чжунли Тарталья погоревать не успевает, потому что Император в два счёта достаёт из какой-то тумбочки продолговатую коробочку, протягивая её Тарталье.       Тот оценивать её внешний вид не собирается, поэтому тут же её открывает. Дыхание перехватывает.       Клинок. Заточенный, с голубой рукояткой и влитыми в неё рубинами.       Тарталья вынимает его из коробки и чехла, отбрасывая их на кровать, и улыбается практически хищно, касаясь смертельно острого лезвия пальцем.       В два счёта клинок оказывается приставлен к горлу Чжунли.       — Лучший подарок, который мне только делали, — честно говорит Тарталья, пылая азартом. К сожалению, страха от Чжунли он не чувствует от слова совсем, и тот лишь улыбается, ни на сантиметр не отклонившись от лезвия.       — Рад, что тебе нравится, — отвечают ему. — Делали по моему заказу. Теперь будешь чувствовать себя в безопасности рядом со мной?       Кадык чуть дрогнул, и маленький порез образовывается на сильной шее. Тарталья вдруг малодушно захотел его зализать, и тут же, испугавшись собственного порыва, отставил клинок.       — Буду, — Тарталья прячет оружие в чехол и оголяет бедро, чтобы заткнуть на пробу его за ремешок. — Прекрасно.       Он поднимает голову, и краснеет от одного лишь взгляда Чжунли на себя. Почему-то от него не хочется сбежать и запрятаться, и Тарталья уверен — примени тот на него свои феромоны, и омега просто не устоит.       Но надеется, что не применит. Иначе позже окажется с перерезанным клинком горлом.       — У меня не было возможности сказать, что тебе очень идёт этот наряд. Мастерство госпожи Нингуан как обычно на высоте.       — Мастерство? А как же моя природная красота? — Тарталья хмыкает, разворачиваясь к Чжунли спиной, чтобы он помог развязать шнуровку платья. Какое-то лёгкое дежавю.       Тот понимает всё без слов, принимаясь развязывать. Он наклоняется, обдав ухо Тартальи горячим дыханием, от которого по спине у него идут мурашки, которые, конечно же, Чжунли заметит.       — Ты прекрасен абсолютно везде.       — А вдруг не везде, — капризно препирается он — хотя, скорее, паникующе-неловко. — Вы ещё не видели меня раздетым.       Чжунли сзади хмыкает, отпуская его, покончив с платьем.       — А я разве могу?       Вопрос ставит Тарталью в откровенный тупик. То есть… первоначальный план, вроде бы, ещё в силе. И он абсолютно точно соврёт, если скажет, что будет против. И ещё факт — его организм больше физически не реагирует на Чжунли, как на опасность. Никаких одёргиваний или кричащего сигнала «стоп» нет, первобытного страха — тоже, только сосущее под ложечкой волнение, и… что-то ещё, доселе Тартальей неизведанное. Скорее всего — вожделение, но ему слишком стыдно признаться самому себе в этом.       В целом — а что такого, ведь они законные супруги? Но пусть даже Чжунли отлично справляется с ролью хорошего мужа (если закрыть глаза на тотальное игнорирование этой недели, но, можно сказать, Тарталья уже за себя отомстил на балу), Тарталья не может простить его за первоначальный поступок. Истинные — да. Предначертаны друг другу судьбой — тоже. Но это абсолютно точно не повод автоматически прощать ему всё на свете.       Сделать детей — одно. Просто процесс, в котором Тарталье важен лишь результат. Желать самого этого процесса, желать отдаться тому, кто так подло его предал — совершенно иное.       И если бы не собственные спутанные чувства к этому человеку, Тарталья уверен, что он бы ещё в первый день либо перерезал ему горло, либо позволил бы себя оплодотворить. Пусть бы Чжунли был мразью, мудаком без чести или — хотя бы — ему было бы плевать. Чтобы от него за километр веяло безразличием и равнодушием, и Тарталья с лёгкой совестью отнесся бы к этому, как к заданию Царицы.       Но нет же. Чжунли — не такой. И это сбивает с толку. И это будоражит до подрагивающих кончиков пальцев. До промокшего белья и опаляющего стыда на щеках из-за подобных мыслей.       — Мы супруги, — выдавливает из себя Тарталья, стараясь унять бешено колотящееся сердце. — Это в пределах нормы. Или Вы снова скажете, что я не готов?       И он сбрасывает с себя платье, оставаясь в тонком белье.       — Я скажу, что ты немного пьян.       Тарталья выдыхает слишком резко и злобно, и для пущей уверенности топает ногой. Да чтоб тебя, Император Моракс!       — Я выпил всего лишь несколько бокалов! — он раздосадовано падает в кровать, и следующая мысль заставляет его съёжится и обнять себя руками, словно ему холодно.       Может, его и не хотят вовсе? В этом кроется дело? Тогда как… что вообще ему делать? Может, Чжунли тогда согласится хотя бы сделать наследников? Вариант дельный. Не зря же его все альфы сторонились, несмотря на приятную внешность и поджарое тело.       Тарталье жутко неприятно осознавать, что эта догадка бьёт по его гордости и, чтобы точно его добить, ещё и расстраивает.       Он слышит тяжёлый вздох со стороны, и несдержанно укрывается одеялом, чтобы спрятаться. Кровать прогибается под чужим весом, и Тарталья чувствует руки Чжунли, обнимающие его сквозь спасительный кокон.       — Поговорим об этом завтра, хорошо? Не обижайся на меня, золото, — шепчет он, позволяя ещё больше тактильности — чмокает в макушку, от чего Тарталья заливается румянцем. — Или тебе так сильно хочется, чтобы нас слышали все гости?       Тарталья теряет дар речи от такого заявления и вскидывается. Чжунли посмеивается, за что тут же получает подушкой в лицо.       — Да я… — возмущенно начинает было он, а затем замолкает и прячется назад. — Спокойной ночи! — всё так же обиженно тянет он, громко фырча.       — Сладких снов, Аякс.       Собственное имя на его устах не даже злит. Чжунли ещё шуршит за его спиной, видимо, переодеваясь, а Тарталья только и думает о всяком, потихоньку проваливаясь в дрёму.       И как не перепутать собственные желания и долг? Царица всё же ждёт его дома? Тогда следует с этим покончить как можно скорее. И единственной проблемой на пути к этому у Тартальи будет только он сам.