Ранняя весна на Севере континента

      Не то чтобы у Тартальи были такого рода задания, но искать нужные документы он умеет. И покопаться в документации Чжунли, на самом деле, довольно плёвое дело, пока он с кем-то встречается в тронном зале.       Времени не так много, но зато Тарталья отлично знает, как выглядят письма Царицы. Осторожность — залог успеха, потому что он не хочет, чтобы Чжунли вообще заметил, что в его вещах рылись.       К счастью, нужный конверт находится довольно быстро.       Ничего особенного на нём нет. Печать Царицы, информация по делу орудовавшей шайки, доказательства их вины в письменном виде и то, что их казнят на площади. Жестоко, но это явно успокоит душу Императора и семьи погибших. Невольно пробиваются мурашки — а ведь одним из повешенных мог стать и он, Тарталья.       Предаваться подозрительности не хочется, и Тарталья отчаянно надеется, что Чжунли больше никогда в руки это письмо не возьмёт, и хранит его здесь, скорее, для какой-нибудь отчётности… Но если он не проверит ещё кое-что — то скорее умрёт от осознания упущенной возможности.       Кинжал — подарок мужа — легко достаётся из пояса под ханьфу. И точно таким же лёгким отточенным движением Тарталья делает небольшой надрез на ладони, капая затем на место у подписи Царицы. Секретная метка — если тайные чернила от воздействия крови проявлялись, это означало, что письмо подлинное.       И никаких больше тайных смыслов — классическое «Ц», выделенное дубляжом на подписи. Было бы выведено имя до конца, это означало бы, что в письме спрятано тайное послание.       Даже… обидно как-то. Последняя ниточка — и та обрывается.       Тарталья прячет всё на место и, вытерев кинжал о подол, прячет его. Царапина на ладони неприятно покалывает, но это сущая мелочь с его-то регенерацией — сходит к Ганьюй, обработает, и через пару дней сойдёт.       — Вам посылка! — сама Ганьюй находится в коридоре по пути в покои. — Ох… У Вас кровь? Порезались на кухне?       — Пустяк, там какая-то железка торчит, чуть поцарапался… — неопределённо мотает головой Тарталья, уже слишком воодушевлённый посылкой. — У ворот, верно?       — Да, но давайте сначала обработаем!       — Ты пока сходи за тем что там надо, а я быстро, — и прежде чем Ганьюй успевает возразить, он убегает во двор.       Лично в руки посылку Тарталье передаёт всё же курьер, а не сама госпожа Нингуан, и как объясняет она в письме (которое он раскрыл по пути от нетерпёжки) ей ужасно жаль, что у неё не вышло встретиться с ним и лично убедиться в целостности наряда. На это абсолютно дерзкое замечание Тарталья лишь закатывает глаза, зная, что Нингуан всего лишь хотелось его смутить. Знал бы Император о её словах… наверное, ей бы не поздоровилось. Тарталья усмехается своим мыслям и чуть трясущимися руками прижимает пакет к себе.       — Давайте ладонь, — Ганьюй заботливо убирает подсохшие капли крови и наклеивает сверху кусочек ткани, служащий барьером от попадания инфекции. — Заживёт быстро, но лучше покажите, где именно вы поранились во избежание повторения истории с кем-нибудь ещё.       — Да, обязательно, но чуть позже, — Тарталья выдавливает неловкую улыбку и бросает взгляд на пакет в руках. — Спасибо.       И вновь он убегает прежде, чем Ганьюй скажет что-то ещё. Это определённо начало входить в привычку.       Переодеваться в спальне Императора — плохая идея, потому что в любой момент тот может зайти, поэтому ставит курс Тарталья на привычно пустующий гостевой домик. А сейчас ему как никогда нужно побыть в полном одиночестве. Постыдном.       Тарталья запирает двери на замок и, умостившись на кушетке, разворачивает бумагу на коробочке.       Внутри — тончайшее, искусно вышитое кружево белее снега, лёгкая прозрачная ткань в жемчуге и даже какие-то украшения.       Тарталье дико стыдно от мысли, что Нингуан подбирала к этому аксессуары. Жемчужное колье, серьги и даже браслет на ногу.       Скрепя сердце он раздевается, ёжась от смущения и прохлады. Тарталья остаётся в белье, не готовый пока даже для себя раздеться полностью и накинуть это произведение искусства — пеньюар — уготовленный Императору подарок.       В зеркале — красные щёки и спутанные волосы, и Тарталья упрямо не видит в себе ничего более привлекательного и сексуального, чем у того же вазона в этой комнате. Обычные бёдра, обычные плечи, обычное всё — светлое, как и это кружево, так ещё и пестрящее нелепыми веснушками и уродливыми шрамами.       Хотелось верить, что такая красивая вещь украсит его, а не затмит. Теперь он не уверен, как вообще собрался соблазнять Чжунли, чтобы вызвать общий цикл для зачатия ребёнка. И не только поэтому, по правде говоря.       Но работу Нингуан (за которую он отдал огромные деньги — деньги Чжунли, по факту) жаль. Правда, он совершенно не знает, как вообще это надеть при ком-то ещё.       И для начала бы… привести себя в порядок, наверное? И для этого ему снова нужно обратиться к Ганьюй. И это ужасно неловко, учитывая их довольно дружеские отношения, а не сугубо мастер-служанка.       Коробка прячется под Императорскую кровать. Есть надежда, что пыль сегодня прислуга там уже убрала, и поэтому туда не залезет. Дело за малым — идти к Ганьюй.       Кажется, он краснеет трижды и белеет столько же раз, когда ловит её в библиотеке и осматривается на предмет присутствия Императора.       — Мне нужна помощь, — он старается выглядеть непринуждённо строго и безразлично. — Помощь в… принятии ванны.       — Что-то произошло? — Ганьюй бегло осматривает его с обеспокоенностью во взгляде — Тарталья всё время отгонял слуг, вызывавшихся помочь в купании, а тут… Пока её глаза не проясняются, а по щекам не бежит постыдный румянец. Вопреки всему, она мягко улыбается и кивает. — Хорошо, Ваше Высочество. Где прикажете набрать ванну?       — В гостевом домике, подальше ото… всех, — Тарталья рад, что ему не нужно объясняться слишком подробно, и идёт обратно.       Вместе с самой Ганьюй приходит ещё двое омег, и Тарталья откровенно не помнит, тот ли из них парень, у которого он украл когда-то лезвие. В любом случае Ганьюй он здесь рад, потому что она создаёт своим присутствием ощущение комфорта.       Тарталья раздевается чуть неловко — прошло довольно много времени с того момента, как его омывали тогда, и это… ощущается странно. Не как необходимость, а просто… чтобы почувствовать себя хоть немного более уверенным в себе. Может, это правда может помочь.       — Мы можем подстричь Вам волосы у лобка? — бесцветно интересуется юноша, и по его тону Тарталья узнаёт — тот самый. Это даже заставляет его усмехнуться.       — Только немного, — бормочет он, присаживаясь голым на край ванны.       Работают они быстро, и Тарталья даже почти засыпает, нежась в тёплой воде. Убаюканный заботливыми касаниями омег, он забывает о какой-либо неловкости и стыде, и даже доволен получившимся результатом. Это больше не ассоциируется с тем, словно его ведут насильно в Императорскую спальню, потому как является его решением, и Тарталья успокаивается от этого чувства контроля.       — Спасибо, — он кутается в халат и улыбается им, выходя в комнату, пока они там убираются. Переодеться в свою собственную одежду не занимает много времени, и уже во дворе Тарталья останавливается и задумывается.       А если не получится? Фантазии — это одно, а не струсит ли он, когда дело дойдёт до… дела?       Тарталья в сотый раз читает себе мантру: он — воин, он — ничего не боится. У него буквально кинжал на ремне бедра. Чжунли обещал не навредить.       Когда-то к нему в комнату казарм попала одна книжка, скорее всего, подкинутая с лёгкой руки Скарамуччи, любившего пуще остальных шутить над ним из-за омежьей сущности — «О прелестях романтических встреч под сакурой». И из праздного любопытства Тарталья открыл её и даже прочитал первые несколько глав, пока не понял — книжка — сплошная похабщина, написанная литературным языком.       Может, это были такие странные заигрывания Скары — Тарталья до сих пор не уверен, что именно тот от него хотел. Но получать внимание от альф только в шутливой или издевательской форме стало настолько привычным, что он перестал на этом зацикливаться. Так сказала Царица, когда Тарталья получил довольно мерзкое письмо в свою комнату и попросил расследовать — не зацикливайся.       И Чжунли кажется чем-то из ряда вон выходящим. Потому что ему нравится и сам Тарталья, и то, как он выглядит, и то, как он пахнет. Может, во всём львиную долю сыграла их истинность — от судьбы не убежишь, придётся мириться — но Тарталья хочет верить, что Чжунли испытывает к нему что-то чуть более важное, а не просто принимает как данность.       Другой жизни у него, скорее всего, и не будет. С каждым днём план «родить-сбежать» рушится всё сильнее, но Тарталья упрямо ему следует, не знамо на что надеясь. Может… по пути что-то изменится. Или он докопается до правды в ситуации с женитьбой.       И тогда ему придётся сделать выбор.       Тарталья ёжится — ветер становится слишком холодным, чтобы бегать по улице в одном тонком ханьфу. Это даже на секунду отрезвляет.       Здесь тёплая осень и перманентно хорошая солнечная погода, что даже сбило с толку — чувство времени пошатнулось. Постоянное тепло напоминало о лете — времени, когда он только-только сюда попал. А, по правде, он здесь уже несколько месяцев.       И верно. Ведь столько всего успело произойти. И скоро зима. За ней — оттепель. Бывает ли тут снег?       Тарталья быстро забегает во дворец, когда ветер цепкими пальцами пробирается под одежду и холодно кусает бёдра.       Мысль забежать к Сянлин и перекусить отметается слишком быстро и даже агрессивно: та и так слишком его перекармливает! Поэтому сначала усилить тренировки, затем можно уже и усилить похождения на кухню.       Всплывает идея узнать у Чжунли, умеет ли он управляться с каким-либо видом оружия. Если да — то здорово будет попробовать потренироваться вместе, потому что серьёзного противника Тарталья в нём не видит. Он ведь просто император, какая военная подготовка?       С лёгким сердцем и хорошим настроением Тарталья распахивает двери в спальню и застывает.       На кровати — та самая коробка. К счастью, закрытая. И Чжунли что-то пишет у себя в документах.       — Ты кушал? — первым делом интересуется Император, пока Тарталья имитирует хамелеона и пытается слиться с окружением. — Я тут… случайно нашёл какую-то коробку, и прежде чем позвать охрану и попросить открыть, решил спросить у тебя, твоё ли это.       Тарталья издаёт нервный смешок, закрывая за собой дверь. Как тактично. Но верно — а вдруг там что-то, что Императора убьёт? Какой Тарталья всё же… дурной. Почему просто не оставил в гостевом домике?       — Моё, — осипшим голосом подтверждает он, подходя ближе и мельком оглядывая коробку. И вправду, её даже не открыли. — Я, эм… не думал, что Вы найдёте. Я ел с утра, да.       — Хорошо, — кажется, Чжунли даже облегчённо выдыхает. — Я могу узнать, что внутри?       — А если не можете?       — Тогда так и будет, хоть мне и интересно, — Чжунли откладывает перо и усмехается, пожимая плечами. — Ты, кажется, заказывал что-то у госпожи Нингуан.       Какой догадливый, поглядите. Тарталья смущённо отводит взгляд и кивает.       Он берёт коробку в руки и подходит ближе. Чжунли, словно читая его мысли, чуть отодвигается от стола, освобождая место для Тартальи, который садится ему на колени. Жест получается непроизвольный, и Тарталья, к счастью, не успевает задуматься, что на кушетке места для него было достаточно. Чего не скажешь об Императоре, который чуть ли не заурчал довольно.       Коробку он открывает подрагивающими от волнения руками, укладывая на столе. Затем же свои ладони убирает, не в силах вынести позора, и уступая Чжунли.       — Ты мерил? — интересуется он, приподнимая ткань и пристально разглядывая. Тарталья настолько жарко от одного лишь вида этой вещицы в руках Чжунли, что хочется откинуться.       — Да.       — Ты хотел показать это на себе для меня?       — Угу.       Тарталья затылком чувствует, как Чжунли улыбается. И затем он всё так же легко и просто складывает всё назад, прикрывая крышкой.       — Ты переживаешь, что я испортил сюрприз? — Чжунли ненавязчиво обнимает его за талию, утыкаясь в лопатки.       — Нет, наоборот, — Тарталья выдыхает. — Мне даже чуть легче. Но… я всё равно переживаю.       — Если ты слишком волнуешься, может, лу…       — Да не об этом, — несдержанно перебивает он, краснея уже совсем густо. — А о том… как я буду выглядеть. То есть. Я посмотрел на себя в зеркало, и мне хотелось… Я просто подумал, что выгляжу никак, и я не знаю, чем могу привлекать. Может, дело в отсутствии опыта, но я правда не понимаю. И я просто… переживаю, что в моей голове будет слишком много мыслей. И даже сейчас их слишком много.       Чжунли тихо вздыхает куда-то ему в спину, а затем обжигающе целует заднюю сторону шеи.       — Я хочу показать, как сильно я могу любить тебя и твоё тело, Аякс, — негромко говорит он, но этого достаточно, чтобы Тарталью прошило разрядом. — Если ты позволишь.       — Да, я позволю, только пожалуйста, — хрипит он, чуть дрожа от новых поцелуев в шею.       К чёрту это всё. Если к этому его вела жизнь все сознательных двадцать три года, то пусть так и будет. Если в конце пути ему следовало растаять от касаний Императора, то он свою судьбу принимает.       Чжунли успокаивающе шипит, когда Тарталья дёргается в его руках от ладоней на талии. Он прижимается спиной к его груди, чуть прогибаясь.       — Я могу снять с тебя одежду? Или ты снимешь сам?       — Ты слишком много спрашиваешь, — раздражённо бросает Тарталья, вызывая этим смешок у Чжунли. — Делай.       — Ну-ну, какой строптивый, — Император распахивает ханьфу и спускает его с плеч, впиваясь губами в тонкую кожу. — Зато как дрожишь под моими касаниями…       — П-помолчи, — от нахлынувших эмоций тот совсем забывает о формальности, к которой так цеплялся. Исключительно из вредности, и чтобы лишний раз напомнить о своём вынужденном неравном положении.       Чжунли обманчиво слушает его, рукой очерчивает талию, выцеловывая острые плечи в веснушках. Тарталья заводит руку назад, хватаясь за его длинные волосы и сжимая пальцы.       — Говори, если что-то будет не так, — Чжунли мокро ведёт языком за ушком, вырывая из Тартальи первое тихое и неуверенное мычание.       — Да скажу я, — под раздражением прячется волнение, и это понятно абсолютно всем. Тарталья выдыхает, вновь чувственно выгибаясь и ёрзая на коленях Чжунли.       Тот внезапно удерживает его на месте за бёдра, крепко за них хватаясь. Ремешок с кинжалом натирает. Тарталья недовольно сопит, но тут же забывает о своём возмущении, стоит альфе оставить первый светлый укус на его шее.       Он чувствует, как между ног копится влага, и запах Чжунли становится гуще, тяжелее, ласково подчиняет себе — и Тарталья поддаётся.       Рука Чжунли давит ему на грудь, чтобы он откинулся на него полностью, и эта рука плавно опускается вниз, цепляя вздёрнутые соски и останавливаясь внизу живота, дёргано поднимающегося вверх-вниз из-за сбитого дыхания.       — Я плохо пахну? Скажите, пожалуйста, если Вам не нравится кровь… — сбивчиво бормочет Тарталья, вырывая из горла Чжунли недовольный рык. Омега несдержанно стонет на это, сжимая пальцы в его волосах.       — Я не могу тобой надышаться, — Чжунли ощутимо кусает в шею, но недостаточно, чтобы оставить настоящую метку.       Горячий язык Чжунли проходится прямо по скуле, в то время как его руки тянут вниз бельё Тартальи. Тот давится скулежом стыда, но стойко это терпит, не в состоянии препираться — да и не хочется.       — Ты так податливо течешь, — ухмыляется на ушко Император, откидывая на пол ненужную одежду с Тартальи.       Он сидит обнажённый на коленях полностью одетого Императора, и от контраста натурально хочется завыть. Тарталья вновь ёрзает на месте, несдержанно разводя колени в стороны.       Чжунли собирает смазку с внутренней стороны бёдер на свои пальцы, поглаживает небольшой розовый член, размазывая её по руке. Тарталья закрывает лицо свободной рукой и кусает губы до боли, чтобы не быть слишком громким.       — Не сдерживайся, — это срывается с губ Императора так легко, словно не Тарталью здесь мучают дразнящими касаниями у входа, которые только раззадоривают и совершенно не помогают. Будь Тарталья чуть менее сосредоточен на мягких влажных пальцах Чжунли между его ног — ответил бы зло и обиженно. Гордость же не позволяет ускорить процесс и нетерпеливо насадиться самому. К счастью, его больше не мучают вопросами — Чжунли видимо понял, что это бесполезно, и чуть что — его предупредят самостоятельно.       — И? — Тарталья вновь начинает злиться, и если бы не накатывающее волнами возбуждение и предупреждающе сжавшиеся зубы на шее, он бы высказал. Честно.       Но Чжунли прекращает его мучить — плавно, не спеша вводит один палец внутрь, и смазки оказывается просто предостаточно, спасибо изнывающему организму.       Тарталья самостоятельно чуть меняет позу, закидывая одну ногу на кушетку, и теперь он может даже повернуться лицом на Императора, и всё для того, чтобы слепо ткнуться губами в его лицо. Поза делает его куда более открытым, и Чжунли этим пользуется: сначала целует его в губы, ловит стоны языком и вылизывает ему рот, а затем добавляет ещё один палец, начиная ими двигать туда-назад.       — Мг… Чжунли, — Тарталья выстанывает его имя губы в губы, теряясь в возбуждении, захватывающем плотными тисками. — Ещё…       Одно неаккуратное движение ногой — Тарталья цепляет ею стол, задрожавший от удара, и роняет этим какие-то чернила на свитки. Невидящим взглядом он провожает расползающиеся кляксы по столу, и ему даже ни капли за содеянное не стыдно. Чжунли тоже никак не реагирует, а, значит, это вовсе сейчас не важно.       Тарталья пытается подмахнуть бёдрами, но крепкая хватка ему не позволяет даже потереться — и он ощущает под собой твёрдый член Чжунли, и это, кажется, сносит ему тормоз окончательно, развязывая язык.       — Вы пометите меня? Пожалуйста, я хочу, чтобы меня пометили, — Тарталье всё зримое застилает преддверие оргазма, который собирается вокруг пальцев Чжунли внутри и внизу живота. — П-пометь, ну, ну… Ну!       Чжунли кусает местечко у шеи, но к огромному разочарованию Тартальи метки не ставит — тот пытается возмутиться, но по итогу очаровательно сжимается на чужих пальцах, скуля от накрывших чувств. Смазки и омежьей спермы оказывается так много, что он пачкает ими и себя, и супруга, и даже уже и так пострадавший стол.       Он обмякает в его руках, всё ещё ощущая пальцы Чжунли ставшими слишком чувствительными стенками внутри. Он хнычет от этого и пытается слезть, и лицо обдаёт жар. В голове мутится, и он через прикрытые глаза наблюдает, как Чжунли облизывает пальцы, пробуя его на вкус.       — Ужасно, — шепчет Тарталья, краснея ушами и закрывая глаза полностью. — Но мне было хорошо…       — Я рад это слышать, — Император бережно запахивает ханьфу и укладывает Тарталью у себя на руках. — Помочь тебе помыться?       Тарталья тяжело выдыхает, зачёсывая свою влажную чёлку наверх.       — Мне кажется, Вы остались несправедливо обделённым вниманием. А ещё мне не понравилось, что вы не захотели меня клеймить, — Тарталья поджимает губы, потому что это правда его зацепило.       Чжунли качает головой, чуть улыбнувшись.       — Прости, но я не могу отказать себе в удовольствии сделать это позже, когда ты будешь мною повязан, — шепчет он, вгоняя Тарталью в краску ещё сильнее и заставляя его снисходительно фыркнуть. — И я просто не хочу перестараться с тобой. Ты только вчера захотел поцеловать меня, а сегодня я даю тебе больше, чем ты можешь принять. Мы никуда не спешим, кажется.       — Вообще-то, — у него где-то нарисовываются силы препираться, — я пытался поцеловать Вас ещё на свадьбе. А Вы не дались, словно это не я тут недотрога.       Чжунли искренне смеётся на его слова, и Тарталья не сдерживает улыбки тоже.       — Я правду говорю, тут не давался всё время далеко не я, — Тарталья кряхтит, слезая с Императора. — Я не просто фарфоровая кукла, которую можно легко разбить. Если меня разбить, я возьму осколок себя и вонжу в шею того, кто это сделал.       Тарталья скидывает своё ханьфу на пол, и, оборачиваясь на Чжунли, отстёгивает ремень с кинжалом, бросая его на пол и уходя в ванную.       Опускаясь в тёплую воду, Тарталья думает о произошедшем. Это не совсем то, на что он рассчитывал, и точно не так, как он планировал. Забавно, как все планы рушатся, стоит Императору только показаться рядом.       Жалеть ни о чём не хочется, да и не нужно — по факту, он на шаг ближе к цели, но… Странно, но теперь это кажется таким лишним. Словно однажды показавший альфа, как можно любить Тарталью, поменял что-то внутри. Глупо и отчаянно было надеяться, что близость с Императором как-то могла бы оттолкнуть Тарталью от него, потому что по факту результат вышел прямо противоположным.       Тарталья отмывается от собственной спермы и уже больше не может смущаться. Хороший воин — не тот, кто не делает ошибок, а тот, кто свои ошибки принимает. Тарталья честно пытается принять, что вся череда событий заставляет его не только путаться сильнее в принятии своих решений, а и укрепляет какие-никакие чувства к Чжунли.       Тот — безжалостный правитель, вершитель судеб, его муж и судьба. Данность, константа, факт. Наверное, Мисс Фортуне очень нравится потешаться над глупыми омегами, не знающими жизни.       Готов ли Тарталья упасть в омут с головой и изменить решение, принятое ещё на пороге тронного зала этого дворца — покажет время.