Ранняя весна на Севере континента

      — Я не мешаю, — скорее утвердительно, чем вопросительно говорит Тарталья, входя в кабинет Чжунли.       Тот сидит на диво хмурый. На самом деле, Тарталье просто стало скучно, поэтому он решил отыскать супруга, обычно уже ложившегося в постель в такое время. Но, видимо, на сегодня государственных дел оказалось куда больше.       — Что-то случилось? — Тарталья присаживается на край стола, протягивает руку к Чжунли — чтобы поправить несколько выбивающихся прядей с его зачесанной наверх чёлки и провести пальцем по его лбу, словно пытаясь разгладить складки от хмурости.       — Выбираю способ казни для предателей.       Тарталью передёргивает — он отнимает руку от лица Чжунли слишком быстро. Император поднимает на него уставший, но решительный взгляд.       — Мне жаль, но по-другому никак. Наказание ждёт всех, кто осмелился нарушить контракты, — он сворачивает свиток, откладывая его в сторону. — Думал, ты поймёшь.       Тарталья молчит, потому что худшее осознание — он понимает. Он убил многих, но он никогда не задумывался над тем, скольких же лишил жизни Император.       Не своими руками — так чужими. Сколько семей оставил без отцов. Сколько принимал решений, которые в итоге приводили к какой-нибудь засухе или местному провалу экономики. Ошибки — все ведь их делают? Это сейчас его страна — целая процветающая Империя. Что же было здесь раньше, прежде чем всё достигло таких успехов под чутким руководством Императора Моракса?       — Я знаю, что за проступками следуют последствия, — хрипит он, снова протягивая руку. Та оказывается перехвачена — Чжунли целует тыльную сторону ладони и чуть сжимает его пальцы. — И я постоянно был тем, видел в чужих глазах последнее — раскаяние, мольбу, непокорность. Тем, кто указывал — неповадно будет оступившимся.       Чжунли наконец отрывает взгляд от стола и документов, поднимая глаза на Аякса. Тот вновь вздрагивает — от пронизывающего янтаря, в котором хочется утонуть.       — Тебе больше не нужно быть вершителем судеб и исполнять грязную работу.       — Я никогда не отмоюсь, — Аякс усмехается горько, — клеймо убийцы и искажённый запах душегуба будут преследовать меня до конца моих дней.       Император чуть молчит, словно обдумывая свои следующие слова.       — Если бы все убитые мной отпечатались на моих собственных руках, — Чжунли словно в доказательство смотрит на свои ладони, — они по плечи были бы сияюще чёрными.       До обеда остаётся не так много времени, но Тарталья вновь проснулся сегодня поздно из-за странного состояния, а мысли, лезущие в голову уже третий день, не дают покоя. Он ищет Императора, чтобы спросить кое-что важное.       Уснуть вчера было довольно тяжело. Мысли буквально выпирали одна другую, заставляя Тарталью теряться ещё сильнее.       Он — воин, оружие, вложенное в руку Царицы. Аякс боялся всегда не столько Императора, сколько того, что он мог теоретически сделать с его страной. И… он никогда не задумывался о том, что на самом деле это Чжунли стоило его бояться.       У Аякса нет обычного понимания человечности и морали — он потерял их ещё слишком давно, где-то между моментом убийства всей его семьи и новым условным титулом генерала и Предвестника. Его боялись все и всегда — он запугал в одну из первых встреч даже Ганьюй. Узнай Сянлин о его прошлом, и Аякс сомневается, что та искренне захочет пускать его на свою кухню ради мирных завтраков в компании. И будет права.       А Чжунли? Он никогда не боялся его, потому что был слишком самоуверен, или… надеялся на лучшее? Доверял — с самого начала?       Наверное, осознание, что твой супруг — хладнокровный убийца — довольно-таки… неприятное. Но Чжунли и сам не праведник — он Император. А правители стран зачастую жестоки, алчны, эгоистичны… Аякс буквально запинается на мыслях.       Глубоко вдыхает — раз-два. И открывает дверь в тронный зал, оставив всё гнетущее позади.       — Чжунли, — он подходит ближе, к трону. Чего, на самом деле, ещё ни разу не делал — он не взбирался на пьедестал и не нависал над Императором так, словно хочет занять его место. — А Вы кого-то ждёте? Заняты?       — Уже — нет. Задумался, — Чжунли поднимает на него взгляд, мгновенно становящийся тёплым. — Что-то хотел, сокровище?       — Да. — Аякс не подаёт виду, что смутился от этого прозвища. — Вы умеете управляться с оружием?       Кажется, этого вопроса тот не ожидал — в удивлении приподнять брови, но кивает.       — А с каким? Можете показать? — Тарталья искренне обрадовался. Даже если познания Чжунли ограничиваются светским умением держать в руке меч или арбалет, это всё равно очень интересно. Быть может, он знает даже какие-нибудь приёмы из боевых искусств.       — Технически, с любым, — Чжунли поднимается с трона и куда-то ведёт Тарталью. — Почему тебе вдруг стало интересно?       — Захотелось узнать, как быстро я Вас уложу на лопатки, — невинно говорит тот, получая в ответ лишь снисходительный смешок. — Превосходство в росте и физической силе не решающее.       — Верно, — Чжунли кивает, открывая дверь оружейной. — Но роковой ошибкой может стать недооценка противника.       — Это правда! Поэтому ни в коем случае не недооценивайте меня, мой дорогой супруг.       Чжунли искренне улыбается. Тарталья же вбегает в оружейную за ним, смотря вокруг. В основном здесь хранятся одинаковые алебарды и арбалеты охраны, но поодаль на стенах висят настоящие сокровища — целый набор сияющего золотом и чернотой смертоносного оружия, словно под стать самому Чжунли.       — Вы сказали, умеете управлять любым, — это прозвучало куда более недоверчиво, чем Тарталья хотел, но он продолжает. — А какое — любимое?       — Древковое, — Чжунли неспешно отстёгивает сияющее копьё, по длине буквально превосходящее Тарталью. Это… невольно будоражит кровь. Странный он сегодня — одни глупости в голове. — Твоё, кажется, клинки и лук?       — Да, — он улыбается. — Я тоже с чем угодно управиться могу, но с луком действую чуть хуже, чем остальным. Поэтому, если Вы не против, я бы взял Ваш — чтобы дать Вам фору.       — И ты вызываешь меня на дуэль? — Чжунли выгибает бровь, а затем кивает, позволяя Тарталье снять свой лук. — Я прикажу освободить нам задний двор. Что получит победивший?       Конечно же, Тарталья не сомневается в том, что выиграет, и его веру не поколебала даже излишняя самоуверенность Чжунли — ведь все альфы такие, и скольких же он таких видел, прежде чем безжалостно перерезал им глотки? Но над таким вопросом не задумывался.       — Я и так могу попросить что угодно, и Вы это исполните, — Тарталья фырчит — это правда. Поэтому… он хмурится, раздумывая. — Честный ответ на любой вопрос. Сойдёт?       — Вполне.       Стража и прислуга уходит подальше — им никто помешать не может. У Тартальи нет никакого намерения… убивать Чжунли, и даже ранить его не хочется.       Чжунли ловко подхватывает своё копьё, и Тарталья еле удерживается от закатывания глаз — вот же хвастун. Или это — прямая угроза?       — Неплохо держите, — Тарталья натягивает тетиву лука и целится в самый лоб — решил тряхнуть стариной. Усмехается, считая себя неимоверно забавным. — Пуф, вот и вс…       Он мружит один глаз, но не успевает договорить — Чжунли на мушке больше не оказывается. Тарталья растерянно опускает лук, и в эту же секунду еле успевает отскочить в сторону, чудом не порезавшись боком о смертельно острое лезвие копья.       — Это нечестно! — Тарталья злобно хмурится на насмешливую улыбку Императора и вновь натягивает тетиву.       — Почему же? Мы на равных, — стрела летит мимо, и Чжунли вновь переходит в атаку, вонзив копьё в место, где буквально мгновение назад была нога Тартальи. — Вновь повторяешь свою ошибку. А ведь я предупреждал.       Тарталья возмущённо выдыхает, и еле успевает перестроиться, пряча лук за спину и выхватывая клинок из-под ханьфу. Заминка — еле задержавшийся взгляд Чжунли на его бёдрах — и он успевает запрыгнуть ему за спину, чтобы попытаться «перерезать» горло. Этого ему не удаётся: Тарталья злится от того, что Император так ловко уворачивается от атак.       Злость — непозволительное чувство на работе. На службе у него никогда такого не было, чтобы ярость застилала глаза и заставляла делать ошибки одну за другой. Чжунли — обыкновенный Император, откуда у него такие познания во владении оружием? Прав был он, худшая ошибка, которую он допустил — это недооценил противника. Ещё и лук выбрал — заведомо проигрышный вариант в ближнем бою с копьём Императора.       — Ты молодец, — говорит Чжунли, заставляя злость Тартальи утихнуть, но точно — не сдаваться. — Наверное, это было немного нечестно по отношению к тебе, но таков был уговор.       — Что имен… — он не успевает договорить, потому что блокирующая атака Чжунли внезапно отталкивает его назад, заставляя упасть прямо на лопатки. Спину простреливает обжигающей болью, в грудь упирается острие копья.       Тарталья поднимает взгляд, замирая от какого-то иррационального восторга. Никому раньше не удавалось его победить, ведь если бы это произошло, то Тарталья был бы давно мёртв.       Император отбрасывает копьё в сторону и садится рядом с ним на колени. Тарталья не без удовольствия замечает в его глазах беспокойство, словно тому было жаль вот так больно его опрокидывать на землю. Он усмехается — и не такое переживал, мимолётная боль лопаток — песчинка в море.       — Я в порядке, — Тарталья поднимается на локти, кряхтя, и в каком-то неясном порыве обнимает Чжунли. — Теперь можете спрашивать что угодно.       — Я оставлю это на чуть позже, — Чжунли мягко проводит по его спине, стряхивая песок и сухую траву. — Ты бы победил, если бы не храбрился вначале и выбрал оружие, с которым управляешься лучше.       — И не сомневайтесь, — Тарталья блещет глазами в откровенном удовольствии от сказанного Императором, — в следующий раз это я положу Вас на лопатки.       Этот небольшой бой по ощущениям высосал из него все жизненные силы. Это ощущалось странно, и в ванне провёл Тарталья, навскидку, часа полтора. А после того, как вылез, ощутил знакомый жар внизу живота и кружащуюся голову — верные признаки преддверия течки.       — С чего бы?.. — спрашивает он сам себя, лениво кутаясь в халат. Это и вправду непонятно, с виду того, что последняя была примерно месяца два назад, и по ощущениям не должна была начинаться ещё месяц. Другое дело, что их… так сказать, контакт с Императором нельзя было назвать тем, что может вызвать их совместный цикл.       Нельзя же? Или можно?       Возвращается в постель он на взводе. Остаётся только тихо читать свою книжку — сборник детских сказок, которые ему рассказывала мама в детстве, и ожидать возвращения Чжунли.       Тот не заставляет себя долго ждать. Тарталья тщательно принюхивается — ощутимых изменений нет, но… Чжунли стоит в спальне не менее растерянный, чем он сам полчаса назад в ванной.       Тарталья тактично кашляет в кулак, очевидно, успокаиваясь. Его лицо принимает обычный бесстрастный вид, и омега, ярко заметивший эту заминку его эмоций, не сдерживает улыбки.       — Я думал, мы должны были, ну, по-настоящему, — подаёт голос он, натягивая одеяло по плечи. — Вы поняли, о чём я.       Чжунли присаживается на кровать рядом, устало вздыхая.       — Но ведь это не только о проникающем сексе, — отвечает он после нескольких секунд молчания. — Это и эмоциональном контакте. Каждый получил то, что хотел. Но признаю, меня это тоже застало врасплох.       Теперь очередь Тартальи неловко откашливаться.       — Разве Вам было достаточно просто… посмотреть?       — Различие альф и омег только в том, что альфы — отдают, а омеги — принимают, — Чжунли мягко усмехается и укладывается головой на его плечо. — Нам некуда спешить, дорогой. Даже если наши течка и гон начнутся уже завтра — ты не обязан иметь от меня детей.       Тарталья не отвечает, отворачиваясь. Это всё ещё самый острый вопрос сейчас, касающийся не только его собственных желаний. Но он ведь уже всё решил, да? Значит, так тому и быть.       — Я тоже хочу что-то отдавать взамен, — бормочет он, облизывая пересохшие губы. — Но у меня ничего нет.       — У меня уже есть ты, — Чжунли оставляет сухой поцелуй на его скуле, и Тарталья невольно жмурится, подставляясь. — Этого вполне достаточно.       — Какой, — голос Тартальи предательски хрипит, — какой вопрос Вы хотели мне задать?       Чжунли отстраняется. Тарталья жалеет об этом, но осознаёт — это явно что-то серьёзное. Становится не по себе.       — Я не хочу делать тебе неприятно этим вопросом, — говорит он, впервые на памяти Тартальи опуская глаза. — Это не означает, что я сомневаюсь в тебе или том, что между нами есть. Но… тебя ко мне изначально ведь подослала Царица, верно?       Тарталья буквально бледнеет от этого вопроса. Что? Разве этого… разве буквально не наоборот? Он тяжело сглатывает, и из него вырывается истерический смешок.       — Что? — он криво усмехается, не веря своим ушам. Не от обиды — от шока. — Разве это не Вы меня… обменяли? На мир? Царица сказала, что Вы поставили её перед фактом. Либо я Ваш супруг, либо Вы пойдёте на нас войной. Вернее, хорошо над этим поразмыслите.       Чжунли поднимает голову. Тарталья каждой клеточкой своего тела ощущает нарастающую в нём злобу — зря он, видимо, решил злить альфу в преддверии гона. Но какого чёрта такое могло произойти? Он это спросил для отвода глаз или как?       — Я никогда такого не делал, и я уже это тебе говорил, — Чжунли говорит на удивление спокойно и чётко, и Тарталья чувствует — эта злоба направлена не на него. — В тот момент я удивился твоему вопросу. Но списал это на… — он запинается. — знаешь ли, растерянность. Я бы тоже, наверное, был бы в панике — в ужасе на твоём месте. Но ты никогда не был, и… Царица изначально сказала мне, что идея остаться и сыграть свадьбу как можно быстрее — твоя. И что ты слишком боишься того, что я тебя отвергну из-за твоего прошлого или запаха, поэтому попросил, фактически, «моей руки и сердца» через Царицу.       Из Тартальи вновь вырывается смех — отчаянный, не верящий. А кому ему верить? Той, кого полжизни считал второй матерью, или… тому, кто ещё ни разу его не предал?       — Я не верю, — шепчет Тарталья, мотая головой. — Она не могла так поступить. Просто… зачем ей это? Я не понимаю. Зачем… зачем так делать? На что она рассчитывала? И почему… вообще Вы это спросили?       Чжунли тянет к нему руки, чтобы приобнять и успокоить. На удивление — Тарталья позволяет, укладываясь головой на его грудь.       — Царица всегда была обеспокоена моей властью и влиянием. Я не первый Император этой династии, взошёл на трон не так давно, и, — он оставляет невесомый поцелуй на лбу Тартальи. — Может, она хотела, чтобы ты убил меня. Но она увидела, что мы истинные, и разработала новый план — экстренный. Я… не знаю, Аякс. Это всё можно связать с тем, что на тебя были покушения, или… с убийством моей первой жены, но у меня совершенно нет никаких доказательств к этому.       Тарталья молчит, горько переваривая всё это. И тогда даже слова Елан были небезосновательны — даже она приняла его как засланную лошадку. Тогда почему бы не сказать весь план сразу? Чтобы Тарталья точно не отказался, или что?       И даже теперь был смысл в приезде Дотторе, как контролирующего происходящего — хотел узнать, что происходит между ним и Императором, чтобы доложить Царице. Что же он по итогу написал в отчёте? Что между ним и Чжунли искры летают — и явно не от любви и счастья. Но тогда для чего были те все покушения, если Царица и так в курсе, что из себя представляет Тарталья? Наверняка, чтобы его подставить или чтобы отвести глаза.       — Я докопаюсь до правды, но это не означает, что я верю, — Тарталья выдыхает, пытаясь успокоиться. — Сначала… я во всём разберусь. Я знаю, как. Ладно?       — Хорошо, — Чжунли чуть сжимает его в своих руках, и сердце Тартальи больно сжимается в такт. — Спать?       — Спать.       Тарталья даже в мыслях не мог допустить себе думать плохо о Царице, и теперь всё внутри оглушительно разрушилось. Она — непростая женщина, но это объяснялось многим: она — лидер, она — управляет целой страной, она — властная и строгая. Она никогда не желала зла Тарталье, давала только задания с самым высоким рейтингом опасности — как тот и просил, но…       Ему страшно подумать, что произошло на самом деле с его семьёй. Кому он пустил стрелы в лоб. Почему именно она нашла убийц и взяла его под своё крыло.       Ведь даже несмотря на то, что Тарталья всё это время считал Чжунли тем, кто изначально поступил с ним плохо, он… подпустил его к себе? Доверился? Разрешил себя любить? И, страшно признавать, но полюбил в ответ.       Он делил с Чжунли еду, постель, дом, а Царица это всё у него отняла. По его собственной просьбе, разве… нет?       И теперь Тарталья собирается делить с Чжунли кое-что куда более важное, чем абсолютно всё до этого в его жизни — ребёнка. Есть ли ему смысл куда-то бежать сейчас? Бросать всё, как он и задумал? Бежать домой?       Есть ли у него теперь дом? Тарталье кажется, что понятие «дома» для него погибло вместе со всей его семьёй у тёплого зимнего моря.       Теперь «уют» и «дом» ассоциируются с тёплыми булочками Сянлин, с понимающим взглядом Ганьюй, с горячими руками Чжунли и его ласковым голосом.       Это тяжело принять. Но Тарталья не был бы Тартальей, если бы не докопался до правды. Верно?