Ранняя весна на Севере континента

      Просыпается он, к сожалению, не рядом с Чжунли.       Разочарование от этого факта сегодня ощущается особенно ярко — живот неприятно крутит спазмами, в голове словно молоточками работают. Противно, неприятно; первым делом Тарталья ползёт в ванную, чтобы отмыться от липкого пота и в целом освежиться.       После ванны становится легче. Постель уже успели любезно сменить, а Чжунли всё не было.       Наплевав на то, что кровать уже заправлена, Тарталья вновь забирается под одеяло. Хотелось бы сейчас оказаться рядом с Императором, услышать его запах — явно откровенно меняющийся из-за гона, и… Тарталья краснеет от своих мыслей, и ёрзает на месте, надеясь, что не начнёт промокать на ровном месте из-за собственных фантазий.       К чему они вообще, если Император в дверях — такой настоящий? Взъерошенный, нахмуренный, и явно злой. Тарталья слышит, как злобно он отгоняет охрану от двери и как переводит дух, облокачиваясь о стену. Запах муската и нагретых солнцем гор заполняет всё пространство комнаты и забивает собой лёгкие.       — Тяжёлое утро, да? — Тарталья усмехается. Выражение лица Чжунли становится куда мягче, стоит ему посмотреть на своего супруга.       Если честно, Тарталья без понятия, как действует гон на альф. Может, Чжунли точно так же мучают головные боли в первый день, или… он поспешно отводит взгляд от бёдер Императора, смутившись того, что ханьфу даже не может прикрыть его должным образом.       — Тарталья, — он прокашливается, и Тарталья ощущает, как сильно тот пытается сдерживать свои феромоны. — Прости, что предстаю в таком виде. Но всё-таки хочу лишний раз поинтересоваться, пока есть такая возможность…       — Чжунли, — Тарталья откидывает одеяло, поднимаясь с кровати. Он подходит ближе, разглаживая мятое ханьфу мужа на плечах. Чжунли смотрит на него сверху вниз. — Я хочу. И детей тоже, ладно? Может, нам повезёт, и это будет двойня, у моей мамы целых двое двойняшек было, и…       Он затыкается, чувствуя себя просто кошмарно неловко. Чжунли улыбается, берёт в свои руки ладони Тартальи и чуть сжимает их. Почему-то осознание того, что его ладони меньше, чем супруга, будоражит. Тарталья никогда не жаловался на рост и комплектацию — он куда выше среднестатистических омег, и своей силы и ловкости добился бесконечными тренировками. Но Чжунли… от природы выше, крупнее, шире в плечах.       — Хорошо. Не забудь, что ты в любой момент можешь попросить меня остановиться.       На это Тарталья только обиженно отворачивается.       — Хватит со мной носиться, как с ничего неспособным глупым дитям, — бурчит он, получая извиняющийся поцелуй в лоб от Чжунли. — Я и сам знаю, чего хочу.       — Хорошо, прости, — Чжунли вновь целует его, но теперь в щёку, и мягко подталкивает к постели, заставляя сесть у изголовья кровати. — Раз ты знаешь, чего хочешь, быть может, поделишься?       Поцелуи обжигают скулы и шею, и Тарталья бросает на Чжунли хмурый взгляд из-под ресниц — ишь, вздумал ещё и дразниться…       Ведь конкретных фантазий у Тартальи не было. Есть только то, что перед глазами — желаемые большие ладони, обволакивающий запах, яркие глаза, полные физически невыносимого обожания.       — Посмотрим, — Тарталья действует, ведомый одним лишь чувством «хочется». Запускает ладонь в волосы Чжунли, бесстыдно наматывая их на кулак.       Кадык альфы дёргается, и Тарталья немедленно хочет его лизнуть, но в голову приходит другая мысль.       — А как… как-то вы это делаете вообще… — бормочет он себе под нос, свободной рукой касаясь лица Чужнли.       Тот вопросительно изгибает бровь, но ответа не получает, и спросить ничего не может (не хочет) — Тарталья пропускает один палец ему в рот и оттягивает в сторону губу, обнажая клыки. В голубых глазах загорается понимание, и он тяжело сглатывает, невольно думая о том, как эти зубы могут впиться ему в загривок.       — Ты очень наглый, ты знаешь? — на грани рыка произносит Чжунли, ведя носом по белой шее. Несмотря на тон, угрозы Тарталья от него не чувствует, поэтому подставляется под незатейливую ласку, но волос из руки не выпускает. — Тебя. Хочется. Воспитать.       — А ты попробуй, — фырчит Тарталья ему прямо в лицо, прежде его затыкают поцелуем.       Это — перемена, не укладывающаяся в голове. Всегда нежный и осторожный Чжунли разве может целовать его так — мокро, пошло и грубо, вылизывая рот и кусая за язык? И даже если это виноват гон Чжунли, пробудивший в нём что-то большее, чем любящего супруга, то вина Тартальи здесь тоже есть. Потому что такой Чжунли ему всё ещё нравится.       До подрагивающих кончиков пальцев и закатанных глаз, до первого сиплого стона с его уст и до промокшего белья.       Если Чжунли всё это время и вправду терпел, то он здорово держался и, пожалуй, стоит отдать ему за выдержку должное. По крайней мере, Тарталья хочет отплатить сполна, поэтому вызывающе смотрит на него, чуть дёргая волосы назад.       — Прекращай, — Чжунли нежно прикусывает свободное запястье Тартальи, сразу зацеловывая, и вызывая этим глупую улыбку. — А то мне придётся тебе их связать.       Улыбка быстро слетает с лица — Тарталья смотрит во все глаза, и не подозревающий до этого, что так тоже можно. Это звучит слишком заманчиво, и наконец вообще вырисовываются хоть какие-то фантазии, но сейчас… сейчас хочется использовать свои руки, поэтому он нехотя выплетается из волос Чжунли, напоследок погладив его по щеке.       — Хороший мальчик.       Похвала захлёстывает растекающимся по телу удовольствием, и между ног, кажется, становится ещё более влажно. Тарталья отчаянно заливается краской, словно всё происходящее до этого его не смущало, и смущает только подобное обращение. Чжунли это, естественно, замечает, и с явным довольством проводит ладонью по горячей щеке. Вторая рука скользит вниз, по шее и ключицам, оголяя настолько досадно голые и чистые плечи, что хочется взвыть и — нагло, требовательно — исправить это сиюсекундно.       Но Император не шибко спешит, хотя кровь бурлит так, что в ушах стоит звон — Тарталья под ним такой готовый, преданный и доверяющий, что хочется его сжать в своих руках до ноющей боли в рёбрах. И доверие его предавать кажется не просто кощунственным, а буквально смертным грехом.       — Люблю, — мурлычет Император, спускаясь поцелуями к упругим бокам и едва заметно выпуклому животу, которого Тарталья тут же застеснялся — еда Сянлин сделала своё. Чжунли настойчиво убирает его ладонь, опущенную сюда, чтобы тривиально прикрыться, и прикусывает зубами кожу бедра, вырывая у омеги несдержанный ойк.       Тарталья стаскивает с себя ханьфу полностью, отбрасывая куда-то на пол. Белья под ним нет — оставил, когда был в ванной, наивно под этим ничего не подразумевая. И теперь не может оторвать глаз от ставшего жадным взгляда Чжунли.       По ощущениям — запах альфы его просто убьёт. Тарталья сводит бёдра, пряча то, что между ними уже скопилась скользкая влага, но Императору всё ни по чём — он находит новое занятие. Чжунли подтягивает его на себя, заставляя лечь, и снова несдержанно целует и больно кусается — грудь, вздёрнутые соски, невинно светлые плечи и шею.       — Сделайте так ещё, — вырывается из Тартальи тяжёлый вздох, когда Чжунли оставляет на тонкой коже мягко алеющий засос. Тихий стон вырывается сам собой, заставляя чуть выгнуть поясницу и сжать ладонь на простыне, потому что Императору словно дали карт-бланш — услышав, что Тарталье нравится, он неумолимо стал покрывать шею-ключицы-плечи тёмными поцелуями.       Ловя момент, когда Чжунли отрывается и любуется картиной перед ним — алые щёки, запятнанная шея, растрёпанные волосы и голодный взгляд — Тарталья этим пользуется, протягивая руки к одежде мужа и пытаясь её стащить.       — Я тоже хочу, — получается словно обиженно, но у Тартальи вырывается смущённая улыбка.       Он на пробу ведёт по обнажённой груди Чжунли, обнимает его за торс и тянется губами, куда попадёт — влажно выцеловывает грудь, плечо, предплечье и руку, позволяя себя приласкать. Он трётся горячей щекой о ладонь, в этот раз почему-то боясь заглянуть в глаза Чжунли.       Тот оголяется полностью, и Тарталья — к своему ужасу — не может оторвать взгляда от сильных бёдер и твёрдого члена, истекающего смазкой.       — Я не могу перестать думать о том, — Тарталья прочищает горло, собираясь с силами, чтобы сказать. — Что… у Вас есть узел, который… Твою мать, оно вообще влезет в меня? — несдержанно чертыхается он, прикрывая рот рукой.       — А ты так хочешь узел? — Чжунли подтягивает его на себя, заставляя полностью лечь на спину и нависая над ним. Тарталья коротко выдыхает и невольно дёргается, когда пальцы смыкаются на его талии.       — Хочу, — признаётся, отворачиваясь.       — Ни одна капля с тебя не вытечет, — Чжунли шепчет, склонившись к красному ушку, — и ты выносишь моих детей, любимый.       — Выношу, — Тарталья пытается сглотнуть, но горло — сухое-сухое, и поцелуй с Чжунли вырывает из него несдержанный стон губы в губы.       Пальцы Чжунли практически нежно ласкают его член, и Тарталья уже не может сдержать звуков, отчаянно вырывающихся изнутри. Его бедра разводят, и он — смущаясь до ужаса — позволяет собрать пальцами смазку и мягко скользнуть на две фаланги внутрь.       Влажные волосы раздражающе липнут ко лбу и шее, и Тарталья в чувствах прикрывает лицо, скуля от избытка чувств. К своему огромному стыду, он ощущает, как легко выскальзывают пальцы и как Чжунли сверху меняет позицию, и через одну секунду, казавшеюся вечностью, внизу его касается что-то горячее и влажное. Тарталью выгибает дугой от возбуждения, и он невольно сжимает голову Чжунли бёдрами, протяжно выдыхая какую-то брань на родном языке.       — Снова пытаешься меня убить? — глаза Чжунли сверкают самодовольно, и Тарталье еле хватает выдержки, чтобы взаправду не задушить его меж ног за эту колкость.       Взгляд Чжунли просто невозможно выдержать. Смесь слепого восхищения, жадности и голода убивает его изнутри, заставляя похабно подмахивать бёдрами на мокрые касания языка внизу и забывать собственное имя.       — Аякс, — рычит Император, словно напоминая о том, кто он и где находится, но не ясно — себе или своему омеге. — Аякс…       Тот хватается за плечо Чжунли, сжимая его до боли в пальцах. Император что-то шепчет о том, что будет аккуратным, и Тарталья просто бездумно кивает, держась за единственную последнюю нить сознания.       Она с натянутым треском лопается, когда внутри оказывается головка члена Чжунли. Тарталья несдержанно всхлипывает, снова пряча лицо в ладони — в голове не прекращает кричать «боже, мы сделали это» и что-то подобное, заставляющее краснеть и плавиться в чужих руках. Альфа мягко целует запятнанные плечи и шею, словно извиняясь за содеянное, и, о, Тарталья уверен — он ни капли об этом не жалеет. Справедливости ради, Тарталья — тоже.       — П-продолжай, — получается прерывисто, но иначе буквы просто не складываются в слова. На задворках остатков сознания пролетает мысль — это виноваты их циклы и кружащие голову запахи, или же секс — это вправду так здорово? Или виноват конкретно Чжунли, бесстыдно вылизывающий его за ушком и скользя внутрь глубже и глубже?       Брови Чжунли сведены к переносице, и Тарталья с каким-то божественным трепетом подмечает испарину на его коже, напряженные мышцы рук и тяжёлое дыхание. Он тянется вперёд скорее неосознанно, целуя супруга. Тот отвечает на поцелуй так неумолимо яростно, что хочется взвыть ему прямо в губы, и первый толчок внутрь заставляет Тарталью случайно сомкнуть зубы.       — Я случайно, — скулит он, злясь на себя за неопытность. Чжунли издаёт смешок и ласково целует его снова, шепча, что всё в порядке — всякое бывает.       Размениваться на разговоры не хочется. Тарталья призывно закидывает ногу на талию Императора, и тот бережно подхватывает его бедро, чуть меняя угол проникновения. Держит настолько нежно и крепко, что потом точно останутся следы, но Тарталья и так теперь весь в них — и это сводит с ума окончательно.       — Не сдерживайся, — Тарталья опускает ладонь себе на живот и резко выдыхает. — Пожалуйста, Моракс. Чжунли.       По ощущениям, плечо Императора должно быть разодрано в кровь — так сильно Тарталья его сжал от переполняющих — в прямом смысле — чувств. Его за подбородок поворачивают на себя, и зрение, словно неродное, никак не хочет слушаться и фокусироваться. Слёзы бегут жгучие, горячие, и Чжунли их благодатно слизывает с родного лица, и двигается быстрее, по просьбам, граничащих с мольбой. Не сдерживаться — слишком большая привилегия, пока ещё до конца им не доступная, но если можно отпустить хотя бы частичку себя — в рваных движениях, в стонах друг другу в шею, в мокрых растерянных поцелуях — то этого более чем достаточно.       В шею впиваются клыки — Тарталья вскрикивает от оглушающей боли — и оргазм накрывает его, как снежная лавина. Предплечья Чжунли дрожат, и он ласково зацеловывает образовавшуюся метку, слизывая кровь.       — Он становится больше, — вырывается у Тартальи. Внутри словно начало распирать сильнее, и попытка выскользнуть не увенчалась успехом: Чжунли задержал его за бёдра. Не больно, но сверхчувствительно, и Тарталья невольно мычит сквозь зубы.       — Узел, — он ложится рядом, насколько это возможно и удобно, укладываясь головой на грудь Тартальи. — Придётся подождать, пока спадёт. Я же говорил, что не должно упасть ни капли.       Тарталья давится воздухом от смущения, но ничего против не говорит. Эта мысль просто удивительна, но думать он об этом не хочет — слишком устал от оргазма и явно пока не готов переживать ещё один.       Чжунли любяще оглаживает его живот, талию, ненавязчиво целует в щёку и скулы. Тарталья плавится от нежных ласок, подставляясь и устало прикрывая глаза. Он наощупь находит руку супруга и переплетает их пальцы, прежде чем уснуть окончательно.       Просыпается Тарталья уже чистым, но всё ещё раздетым и тесно прижатым к Чжунли. Тот не спит, одной рукой держа какую-то книгу, второй аккуратно перебирая его волосы.       — Доброе утро, любовь моя, — урчит Чжунли, откладывая книжку в сторону. Тарталья сонно потягивается, оголяя истерзанную грудь и шею — Император сдержанно облизывает его взглядом.       — Тц, — он кривится, пальцами касаясь болящей метки на шее, но тут же отдёргиваясь — теперь она благоразумно покрыта тонким слоем заживляющей мази. Тело, словно после хорошей битвы, всё нещадно ноет.       Несмотря на то, что по ощущениям он чист, в ванную всё равно хочется. Но чуть позже — Тарталья прижимается к мужу теснее, поднимая на того взгляд.       — Я забыл спросить, — бормочет он, касаясь руки Чжунли и кольца на ней. — Где же Вы всё-таки научились боевым искусствам? Я предположил, что во дворце тоже обучают, но ведь не так чтобы за минуту положить лучшего… бывшего лучшего воина целой страны.       — Вот какого ты самомнения о себе? — Чжунли добродушно смеётся. — Умница. Но взошёл я на трон довольно юным, чуть младше тебя. И занял я этот пост, победив в войне. И очень долго учился, зная, что меня ждёт — и кто меня ждёт.       Лицо Тартальи вытягивается от удивления, и он невольно принюхивается — но нет, на Чжунли как не было ни капли следа искажённого кровью запаха, так и нет. А говорить о давности срока, наверное, странно?.. Или как вообще это работает?       Император это замечает.       — Мне было достаточно убить всего одного человека, чтобы по праву стать императором. Можно сказать… что я убил своего друга, брата не по крови — но он медленно сходил с ума, и стране под его правлением оставалось недолго.       Слова Чжунли пропитаны горечью, и Тарталью бросает в дрожь — и почему он постоянно думает, что тому всё далось легко? Словно он один проходил какие-то жестокие испытания судьбы, а Чжунли всё досталось на блюдечке с голубой каёмочкой.       — Так и вышло, что за место на троне всё ещё точатся бои, только битвы теперь — подпольные и тихие, — Чжунли опускается ниже, обнимая Тарталью поперёк талии. — Но я гоняюсь не столько за властью, сколько за благополучием. Людям здесь живётся хорошо.       — Надеюсь, всё будет в порядке, — Тарталья приподнимается и падает в объятия Чжунли, растроганный порцией признаний. Хочется… рассказать ему про семью, про Царицу, про жизнь прошлого, но это кажется такой непосильной задачей, что он замолкает. — Я… пойду в ванну.       — Я потом помогу нанести мазь на повреждения, хорошо?       Тарталья кивает и ускользает в купальню. Смотреть в зеркало на себя очень неловко, думать о том, что его течка завершилась тем, к чему он шёл так долго — странно. Почему-то преследует чувство опустошения — словно он обманывает Чжунли.       С самого начала всё и должно было случиться так. И когда случается — Тарталья чувствует себя невообразимо отвратительным, потому что с Чжунли так поступать не хочется. Не хочется бросать его, несмотря на то, что до правды он ещё не докопался. И почему-то кажется, что даже если эта правда окажется не самой приятной, с этим Тарталья захочет смириться — и простить.       Прощение — не то, что Тарталья привык дарить. Возмездие всегда даётся ему куда проще и легче.       Планы всё как-то не хотят строиться так, как нужно, ведь... может и не получиться.       Так сказала Ганьюй, единственная омега, с которой он мог посоветоваться. Тарталья видел в её глазах искреннюю радость, но сам порадоваться уже не мог — как это, «может не получиться»?       Тарталья хмуро ковыряется в еде, впервые за долгое время завтракая с Императором — обычно у того слишком много дел, и омега привычно убегает к Сянлин на кухню, чтобы не есть в одиночестве.       — Тебя что-то тревожит? — мягко интересуется Чжунли, откладывая палочки в стороны. За несколько месяцев пребывания здесь Тарталья хорошо научился управляться с ними, но иногда — из вредности и желания — просил супруга помочь.       Тарталья забрасывает в рот мешочек из теста с начинкой и кивает.       — Могу я поинтересоваться?       Чжунли выглядит обеспокоенным, но хорошо это скрывает, оставаясь невозмутимым внешне. Тарталья чувствует это — кажется, ощущение эмоций пары обострилось.       — Мне сказали, что с первого раза я могу и вовсе не забеременеть, — он прячет взгляд, смущаясь разговора. — Всякое бывает. К тому же, могла повлиять и моя работа. У меня много травм, я принимал сильные подавители и всё такое… не знаю. Посмотрим.       Тарталья не озвучил слова Ганьюй о том, что всегда существует ещё и шанс бесплодия, особенно с виду принятия кучи лекарств Дотторе. На нём даже регулярно тестировали яды — впрочем, как и на остальных Предвестниках, вырабатывая иммунитет к отравам.       — Не переживай, Аякс, — Чжунли придвигается ближе и оставляет поцелуй на виске, рукой поглаживая его по коленке. — Послушай, — он мягко поворачивает Тарталью на себя за подбородок, заглядывая в глаза. — Мы никуда не спешим. Не получится вовсе… значит, так нужно. Я буду любить тебя несмотря ни на что, ладно? Если ты позволишь. Не думай о детях как о нужде, думай о том, как… мы просто будем им рады. Правда?       — Правда, — Тарталья выдыхает и первым тянется за коротким поцелуем. Чжунли отвечает и затем отстраняется, возвращаясь к еде, но ладонь с ноги не убирает, продолжая ласково её касаться. — Чжунли?       — Да? — он поворачивает голову на Тарталью. Тот поджимает губы, но взгляд смело не отводит.       — Я люблю тебя.       Хватка на колене невольно усиливается, заставляя сердце Тартальи колотиться так сильно, словно оно застряло где-то в горле. Чжунли расплывается в улыбке и прячет её в чаше с водой.       — И я тебя люблю, сокровище моё.       В конце концов, время у них ещё есть. Оно должно быть.