Brilliant Lunatic

      Ранним утром московский воздух непривычно свеж. Именно эта мысль первой пришла в голову Анатолию Сергиевскому, который, стоя на балконе, смотрел на светлеющее небо. В его почти белых тонах можно было разглядеть отражение угасающих огней города — Останкинскую телебашню, вместо маяка в ночи становящуюся острым шипом Москвы, рядом тонкой ниточкой тянущийся к небу монумент «Покорителям космоса», а вдалеке, по правую сторону, отражающий свет солнца крест Воскресенского храма. Меж жилых домов, словно змеи, ползли дороги, стягивая собой город. Проспект Мира просыпался.       Анатолий был всем доволен. Он был даже практически счастлив. Конечно, с ним рядом не было Флоренс, не было даже Светланы с сыном, целой делегации во главе с Молоковым, но одиночество дало ему почувствовать себя по-настоящему свободным. Сейчас он был никому ничем не обязан, почти никому не интересен и лишнее внимание не привлекал.       Кстати, о Молокове: он все еще иногда навещал Сергиевского, и мужчины даже беседовали на различные темы. Их отношения, если можно так выразиться, наладились. Агент КГБ не был ужасным человеком. Хитрым, идущим по головам, но не ужасным. Да и тем более, после триумфального возвращения сбежавшего чемпиона, Молокову поручили присматривать за ним и следить за предстоящими матчами. Анатолий все еще являлся Чемпионом мира по шахматам. Он даже пару раз выезжал заграницу на новые сражения — один раз во Францию и один раз в Норвегию, то и дело ища глазами хоть одно из знакомых лиц. Находил неизменно только Молокова.       Совсем скоро начинался Всемирный фестиваль молодежи и студентов. Об этом событии трубили везде! Наконец-то железный занавес, накрывший Советы, пошатнулся и треснул. Как никак, настала эпоха гласности — великая перестройка! Москва с каждым днем все больше наполнялась иностранцами. На каждом углу люди говорили на разных языках, а в метро из-за толп туристов было невозможно спуститься. Все искренне наслаждались и столицей, и страной. Анатолия же все происходящее заставляло вспоминать Мерано, свой побег и людей, которых он, скорее всего, уже никогда не встретит. Мужчина однажды даже поймал себя на мысли, что скучает по огненно-рыжим волосам Флоренс, по ухмылкам и задиристости Фредерика, по чопорности арбитра, по толпам журналистов, которые раньше раздражали. Но он почему-то не скучал по самой игре.       Тем не менее, как весьма заметная политическая фигура, Сергиевский был приглашен официальным письмом Михаила Горбачева на открытие того самого фестиваля молодежи. Очень кстати, что оно состоялось как раз сегодня. «Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим» — выдохнул про себя Анатолий и зашел обратно в квартиру, оставив дверь балкона распахнутой.       Квартира была достойной. Две комнаты (очевидно, для родителей и ребенка), небольшая кухня, а в прихожей — подобие приемной и библиотека. Удивительно, но квартиру ему вернули после возвращения из Англии. Хотя Светлана пожила с ним здесь всего пару месяцев, но в шкафу до сих пор висело ее старое пальто, домашнее платье и рубашка. Анатолий иногда задумывался, зачем она оставила эти вещи ему: в напоминание о его грехах перед ней, в назидание или на добрую память о девушке, которую он когда-то любил? Сейчас, говорил Молоков, она вместе с сыном живет недалеко, где-то на станции метро Тургеневская, и редко посещает любые мероприятия. Она погрузилась в заботу о ребенке и в работу — устроилась в какое-то издательство бухгалтером. Пусть так, думал Сергиевский, пока не получил заявление на развод. Потерзав себя самыми разными мыслями пару ночей, на третью он с легкой душой его подписал.       Теперь для одинокого мужчины квартира стала пустой. Утром с восточной ее стороны в окна бил яркий, горячий солнечный свет, помогая проснуться. Но насколько было бы приятней нежится в этих лучах с любимым человеком! Сергиевский, к собственному сожалению, любил, но не умел быть один. Зато он стал чаще гулять, ища в своём положении плюсы. Самым любимым его парком был Ботанический сад, находящийся ровно за забором его двора — прекрасные композиции из цветов и деревьев помогали отвлечься от мыслей.       Позавтракав первым, что нашлось в холодильнике, Анатолий медленно оделся: белая рубашка, строгий, пусть и немного изношенный, черный костюм. Он методично застегивал каждую пуговицу прежде чем завязать на шее галстук. Любой сильный и независимый холостяк должен уметь завязывать эти проклятые узлы! Вот и Анатолий смог научиться, чуть пару раз не удушившись не то случайно, не то от большой досады.       Уже в прихожей он напоследок опустился в большое кресло с темно-зеленой обивкой и позволил себе выдохнуть.       — Ох, была бы ты здесь… — прошептал он, даже не зная, к кому конкретно обратились его мысли. Сразу после он поднялся на ноги, выверенным движением отряхнув брюки, и быстро обулся. Оглядев себя в зеркало в последний раз, он хлопнул дверью. Квартира осталась стоять нетронутой, словно в вакууме. Вечером он вернется. И их привычное существование снова пойдет по кругу. Возможно, Сергиевский даже решит доиграть ту партию с самим собой, которую забросил несколько месяцев назад.       Внизу, у самого подъезда, чемпиона мира ждала машина, рядом с которой на солнышке грелся Александр Молоков. Он по привычке сложил руки на груди в недовольном жесте, зато его лицо выражало лишь полное умиротворение. Казалось, мужчина совсем не нервничал.       — И ты тут, я посмотрю, — окликнул его Анатолий, подходя ближе, — Разве нет никого важнее меня, чтобы за ним присматривать?       — Есть, отчего же, — пожал плечами открывший глаза агент КГБ. — Но наш генсек, к его счастью, не пытался сбежать из страны, — Александр не мог забыть мужчине эту историю и, Анатолий уверен, собирался припоминать ее до смерти одно из них. А, учитывая хитрость Молокова, может и после смерти. Никогда не знаешь наверняка.       — Ну ладно, — Анатолий обошел автомобиль с другой стороны и открыл дверь. — Поехали. Не хватало нам еще опоздать. С тебя же тридцать три шкуры спустят. Не хочу быть снова во всем виноватым.       — Это верно, — хохотнул Молоков, и оба сели на задние сидения. Машина тронулась и начала медленно плыть по городу, будто устраивая экскурсию приезжим.       Анатолий поглядывал из окна на меняющийся пейзаж. День обещал быть жарким — город выглядел расплавленным куском металла. По радио играла какая-то добродушная песня. Молоков рядом снова прикрыл глаза и откинулся на спинку сидения, считая, по-видимому, что Сергиевский не решится сбежать, выпрыгнув из машины на полном ходу. А он и не собирался.       — До сих пор не понимаю, как меня продолжают звать на подобные мероприятия, — процедил тот сквозь зубы.       — Ничего удивительного. Пока ты чемпион, тебя будут демонстрировать остальному миру, будто ты и есть кубок. После всех твоих неудачных решений план вовсе не изменился.       Анатолий ответил на последнюю реплику искренней улыбкой. Он отнюдь не считал последние годы своей жизни неправильными, но давно перестал обижаться на комментарии со стороны. По мнению мужчины, какие-то события замылились в его воспоминаниях, что-то просто переболело, чувства притупились. Сергиевского часто спрашивали о личной жизни надоедливые молодые журналисты, слишком вдохновившиеся начавшейся эпохой «гласности». Они все, как на подбор, будто учились у одного старого знакомого Анатолия. Однако, спустя два года, все это вызывало лишь небольшую неловкость и даже понимание. Жаль, нельзя переместиться во времени и также хладнокровно терпеть нападки Светланы, Флоренс, того же Молокова…       — Есть какие-нибудь новости по поводу матчей? — Александр, услышав вопрос, чуть не прыснул со смеху.       — Желающих море! Бьются и бьются месяцами за право встретится с тобой на дуэли умов. Но не обманывай себя, — он слегка повернул голову, озарив Анатолия наглой улыбкой, — Мы оба знаем, что ты не в форме и точно не тренируешься.       Сергиевский и не скрывал. Стыдился, но не скрывал.       Стадион «Лужники» гудел и жужжал от толпы, собравшейся внутри. Анатолий даже не решался туда заглянуть — ему бы от одного вида скопившихся людей поплохело. Кто-то громко смеялся, кто-то пел, а кто-то даже скандировал футбольные кричалки — видимо, его не волновало, что никакого матча сегодня не планировалось. Сергиевский различал британский и американский акценты в разговорах, а все прочие языки и диалекты слились для него в сплошное неразборчивое улюлюканье.       — Говорят, — размеренно начал Молоков, провожая Анатолия до нужной трибуны, — что даже американские телевизионщики приехали освещать событие. Будь аккуратнее, если к тебе обратятся за интервью. Они все транслируют в прямом эфире, даже я тебя не спасу, — Анатолий лишь закатил глаза и не ответил. Он уже на горьком опыте усвоил, что следует выдавать только безопасные сведения. Да и на своем последнем иностранном интервью он уже натерпелся сполна. Сегодня он точно не был центром внимания: вступительная речь Горбачева, зажжение огня фестиваля, всеобщее празднование нового, открытого мира и новых гостей.       Анатолий в силу специфики своей профессии поддерживал все новые преобразования. Учитывая, что затянувшаяся Холодная война дотянулась своими загребущими руками даже до шахмат, ей давно пора было положить конец. А сколько боли она принесла даже самым невинным… Ладно политики, но вот простые граждане успели подустать от железного занавеса, обещавшего стать защитой от всех «западных» бед. И сейчас сотни молодых студентов ликовали! Особо удачливые студенты-лингвисты с развязанными руками (и языками) сразу пустились постигать таинства иностранных языков. Наблюдать за мельтешащими головами и руками сверху, с трибуны, было даже забавно, и Анатолий без стеснения улыбался, изредка поглядывая на всех собравшихся рядом. Среди них было много министров, из которых пара-тройка приходилась Сергиевскому соседями по дому, несколько максимально ответственных агентов КГБ, новый генсек и его приближённые.       Чемпиону мира все окружающие казались чужими и даже в меру неприятными. Он не говорил на их «политическом» диалекте, не видел ничего смешного в их шутках, а потому предпочел до конца мероприятия тихо отсидеться на своем месте. Молоков куда-то испарился, и Сергиевскому теперь почти не за что было зацепиться взглядом. Внизу, с краю от толпы, находилось специально отгороженное место для репортеров. Они яростно махали друг на друга руками, после чего расходились по сторонам. Камеры крутились, ища самые удачные ракурсы и находя каждого важного человека по очереди. Возможно, даже Анатолия успели заснять. В таком случае, интервью было бы не избежать.       Воздух был душным, будто накаляясь по мере приближения к зрителям. Бесконечное море рук, просто поток тел. Если нырнуть в него, изображая олимпийского чемпиона, то разбиться было бы невозможно. Анатолий так и не мог понять, посещают его снова мысли о побеге столь гениальным и эффектным способом, или он всего-навсего устал думать о серьезных вещах.       — Анатолий, — окликнул его кто-то из подошедших и протянул руку. — Чудесно, что Вы смогли придти.       — Не уверен, что я здесь нужен, но спасибо, — Сергиевский пожал незнакомую широкую ладонь. Пальцы шершавые, толстые, а от самого человека веяло властью и мощью. После они немного поболтали на отстраненные темы: погода, семья, здоровье. Однако за любым подобным разговором крылся мотив совершенно отличный от простого дружелюбия. Его вновь попросили спуститься, практически снизойти до фанатов шахмат, которых развелось много именно после его матчей с Леонидом Вигандом и… Фредди.              По всему телу пробежал зародившийся внизу спины холодок. Отчего-то Анатолий неосознанно вычеркнул это имя из всех воспоминаний. То есть события, связанные с американцем, остались, но сам он, его образ, его стиль… Сергиевский не хотел вспоминать.              — Анатолий, — вновь позвали его, отвлекая от мыслей. — Как же хорошо Вас видеть! — сам Михаил Горбачев жал ему руку, а мужчина совсем растерялся и не мог подобрать нормальных слов. — Что Вы так смутились?       — Да почему же, просто не ожидал, — честно признался он. — Замечательная речь.       — В такой день другой быть не могло, — генеральный секретарь промокнул лоб хлопковым платочком, припрятанным во внутреннем кармане пиджака. — Надеюсь, после возвращения с Вами обращались, как положено?       — Конечно, — соврал Анатолий, ни на секунду не отводя взгляда от пары холодных глаз напротив. Нет, окружающие люди неожиданно легко приняли новость о его возвращении, но вот кажется он сам с собой обращался еще более отвратительно, чем раньше. В его крови давно не бурлил патриотизм, но именно тот год заграницей выкачал его остатки. Да и после тех политиков, которых Сергиевский повстречал в Англии, генсек не внушал ему особо теплых чувств. Он просто был очередным проклятым политиком.       — Как поживает Ваша жена? Кажется, Светлана? — Заученно улыбнулся генсек, а Анатолия будто снова резко окунули головой в холодную прорубь воспоминаний. С намерением утопить. Он открывал и закрывал рот, стискивая зубы, будто действительно захлебываясь. Столько слов хотелось выпалить, прокричать, да хоть проскрипеть вполголоса, но ни один выдох не сорвался с губ. Наконец, покрепче сжав свободную руку в кулак и прикрыв глаза, гроссмейстер нашелся.       — Все неплохо, она ни в чем не нуждается, — однако, не почувствовав ослабшее внимание к своей персоне, он продолжил: — Благодарю за столь щедрый прием.       — Ох, не за что, товарищ Сергиевский. Просто помните на будущее — мы гордимся нашей страной, так ведь? — Михаил Горбачев по-приятельски улыбнулся, похлопал Анатолия по плечу и уже собрался уходить, добавив через плечо: — И тогда страна начинает гордится Вами.       Неожиданно к горлу подступила тошнота, и Анатолию стало за секунду так дурно, что он был не в силах больше находится на чертовой трибуне. Шум стократно усилился, пока последние слова удалившегося генсека эхом пронзали череп. И где носит Молокова?!       Сергиевскому было противно не только от этого прогнившего государства, но и от себя самого. Вот он — чемпион мира по шахматам, известный во всем мире, ненавидимый целым государством. И, что самое главное, чувство было взаимным. Те, кто думал, что он сбежал только в погоне за роковой красоткой, сильно ошибались и, скорее всего, совсем не разбирались в людях. Он мечтал, буквально ночами напролет грезил вырваться из оков, но в итоге… А что в итоге? Отдал все, кроме шахмат, добровольно обмотался железными цепями и отдал ключи от замка. Здесь, в Москве, почти каждый знал его в лицо, и, видя на улице, недовольно кривился и отводил взгляд.       Анатолий сбежал. Нет, на сей раз не из страны. Начать он решил со стадиона, с окруживших его политиков. Невольно в голову пришел комментарий трехлетней давности, который дал один из папарацци, бегавших за Фредериком Трампером: «Ведь вы давно больше делец, чем игрок». Ах, знал бы он тогда, как мило будет пожимать министрам руки. Так, будто ничего не произошло вовсе.       На улице в легкие наконец-то просочился свежий воздух. Вдалеке мельтешили люди, решившие прогуляться. Сергиевский же замер прямо у выхода, изо всех сил стараясь сдержать бурлящие эмоции, чтобы не нарваться на случайного папарацци кричащим или выглядящим, как сумасшедший. Этого ему точно не дадут забыть до самой смерти.       Молокова не было и снаружи. По его очень важным инструкциям он должен был всегда сопровождать чемпиона мира, охранять, сторожить и, в общем-то, оберегать от повторения ошибок. Обычно агент выходил на перекур — нервная работа давала о себе знать. И, если честно, Анатолий был бы сейчас вовсе не против надышаться едким дымом сигарет. Всяко лучше, чем прозябать на задних рядах, наблюдая за «политическим матчем».       Надеясь, что верный агент КГБ не расценит его прогулку как измену родине, Сергиевский завернул за угол, намереваясь бесцельно побродить вокруг стадиона. Слово «бесцельно» пришлось сразу вычеркнуть, так как на ближайшей парковке обнаружилась болтающая пара людей: они стояли у фургона с распахнутыми задними дверьми и, тыкая пальцами в разные элементы аппаратуры, что-то решали. У высокого, крепкого на вид мужчины на плече была массивная телекамера, а второй просто стоял рядом, подпирая корпус автомобиля.       — Мы все успели записать, не переживай ты так, — донеслось до Анатолия. Из чистого любопытства он подошел немного ближе.       — Хорошо, я не переживаю, — более хрупкий мужчина примирительно поднял руки. — Но если вдруг твоя пленка окажется оборванной, то будешь отчитываться сам.       — Брось дуться, а? Будто ты сам святой, Фред.       — Я не Фред, приятель, — Анатолий не сразу понял, кто же на самом деле стоял перед ним. Стройный паренек в черном пиджаке и белой рубашке со свободно расстегнутым воротом, в широких черных брюках и с солнцезащитными очками на носу. Безусловно, сходство было неопровержимым, но это не доказательство… Или?       — Как скажешь. Ладно, давай сюда свой микрофон, я отвезу все в офис. Ты сам-то доберешься до гостиницы?       Стильный американец (Анатолий уже научился различать акценты) кивнул и наконец обернулся к Сергиевскому. Теперь ошибки быть не могло. Конечно, если мужчине не начал видеться всякий бред вроде английской королевы, президента Америки или счастливой жизни.       Собрав остатки самообладания в кулак и заметив, что американец все также его разглядывает, словно тоже узнает, Анатолий, наплевав на все последние события, быстрым шагом бросился вперед, дабы точно, на все сто процентов убедиться, что перед ним не возник правдоподобный мираж.       — Фредерик? — Неверяще выкрикнул гроссмейстер, даже не моргая. Мужчина напротив лишь снял очки, цепляя их на рубашку.       Невероятно.