Brilliant Lunatic

      Все наладилось. Фредди не без радости наблюдал за тем, как быстро рядом с ним Анатолий вернулся в свое привычное состояние. Он был холоден, сосредоточен, внимателен, сдержан на каждом последующем матче, что шло вразрез с попытками испанца играть на его нервах. Трампер отлично знал подобные приемы, ведь всего три года назад и сам пытался так сокрушить того, кого теперь тренировал. Их отношения перешли на следующий этап, который следует за дружбой, и по вечерам Фредди частенько проскальзывал через фойе гостиницы «Москва», где расположилась вся советская делегация, к Сергиевскому в номер. Пару раз он даже столкнулся недалеко от входа с Молоковым, «вредным дядькой-КГБшником», как сам его окрестил. В первый раз они шли с чемпионом мира вместе, и Александр прочитал подопечному очередную нравоучительную лекцию про шпионов и журналистов, взглядом недвусмысленно намекая на Фредди. Это даже не задевало, напротив, агент знал, на что он способен, чем невольно льстил своенравному Трамперу. Тем более Анатолий не выглядел обеспокоенным: он доверял американцу. Во второй же раз Молоков стоял у общего стационарного телефона и с кем-то мило болтал, хоть и вполголоса. Трампер быстрым шагом двинулся к лифтовому холлу и скрылся за тяжелыми металлическими дверями.       Работа в редакции тоже пошла на лад. Фредди проводил там большую часть своего времени, сначала подбирая наиболее открытых по советским меркам граждан. Работа, однако, ни разу не помешала ему присутствовать на партиях, чтобы в толпе прочих репортеров мысленно поддерживать Анатолия. Испанец, на его вкус, был слишком предсказуемым оппонентом, который, несмотря на очень высокий рейтинг Эло — выше, чем у самого Трампера в лучшие годы, — действовал по одной конкретной выработанной схеме.       Именно так журналист с шахматистом встретились в баре, чтобы отпраздновать уже две заслуженные победы. В тот день какой-то юркий папарацци заснял их, а наутро фото пестрило на страницах всевозможных газет. Смутить Анатолия столь простеньким приемом никому не удалось, а Фредди только радовался. Для него оставаться на слуху значило быть живым, слышать отовсюду свое имя — быть ценным и нужным.       2-0. Трампер стал всем нужен на работе: пусть раскроет хоть какую-то тайну своего «закадычного приятеля». Он сам продолжал отнекиваться, предпочитая занимать себя не спортивной колонкой и ежедневными отчетами о ходе матчей, а приближающейся записью телемоста и людьми, с ней связанными. На одной из встреч-кастингов, где Фредди, верный себе, возмущался громче всех и именно поэтому всем казался главным, он заметил кого-то, сильно отличавшегося от толпы простых зевак. Владимир Познер, ведущий телемоста со стороны Союза, оказался вдумчивым, вежливым и начитанным представителем своей профессии. Как бы бывший шахматист и нынешний коллега ни хотел к нему придраться — было просто не к чему! Своей серьезностью, темными бровями и хладнокровием телеведущий напомнил американцу Сергиевского. Черт, ему бы поторопиться, чтобы к вечеру поспеть в «Москву»!       Чемпион мира, в свою очередь, лицом к лицу встретился со страхом. Страхом, которого раньше не осознавал, — быть замененным кем-то моложе. Пусть тот же Леонид Виганд был младше него, тогда Анатолий не ощущал этого так остро. Молоков за совместную фотографию с американцем его одновременно и отругал («враг партии, государства, народа!»), и похвалил («перестройка, гласность, потепление отношений»), чем почти довел своего подопечного до нервной усмешки. Агенту стоило отдать должное — он обеспечивал ему идеальную безопасность и спокойствие, пресекал всевозможные несогласованные отвлечения, при этом подгоняя всю делегацию заниматься с Сергиевским стратегией. Именно разыгранная с их подачи французская защита, выстроенная его черными фигурами с первого хода Е7-Е5, обеспечила легкую победу в дальнейшем. Фредди тогда, за бокалом виски, похвалил его и, выпив чуть больше, даже потянулся поцеловать, но сам же отпрянул первым.       2-1.       2-2.       2-3. Сергиевский потерял фокус после того вечера, хотя и старался держать лицо. Сколько бы матчей ни откладывали обе соревнующиеся стороны, ничто не спасало советского шахматиста от приближающегося краха. Фредди проводил в его номере больше времени, чем на обычной работе, перепоручив организационные моменты кому угодно из коллег. Анатолию было даже неловко, но американец старательно уклонялся от любых возражений, отвечая каждый день только: «Я здесь, потому что хочу. Чем больше ты будешь болтать, тем скорее отобьешь у меня желание помогать». Они могли потратить полночи на разбор каждой мелочи, каждого сучка и задоринки. Это и привело к тому, что Трампер остался ночевать в чужой гостинице, и мужчины впервые провели ночь вместе в более примитивном смысле, без пошлости и ожиданий. Они просто лежали каждый на своей половине до рассвета, а проснулись уже рядом, ведь Фредди решил закинуть на Анатолия и руку, и ногу. После Сергиевский вышел к доске с новыми силами и буквально размазал испанца, не дав тому и продохнуть. И правда, Фредди был ему полезен.       3-3. Они праздновали вместе, по собственной традиции за разговорами о всяком и рюмкой алкоголя. Теперь всем стало известно, что чемпион мира не сдастся без ожесточенного боя. Такой Анатолий и нравился Трамперу — уверенный, максимально сосредоточенный на игре, считывающий даже сложные приемы наперед. У него в голову будто была вживлена электронно-вычислительная машина огромной мощности, которая просчитывала, как парировать атаку на следующий же ход, какие меры предпринять после. Но неожиданно среди мыслей Фредди тусклым огоньком всколыхнулась одна: как это, его мужчина уделяет больше внимания не ему, а клеточкам? Поддавшись своей неуверенности и ревности, вручив им поводок и дав им собой управлять, он неожиданно надавил рукой на грудь Анатолия, заставляя откинуться в кресле отельного номера, забрался на колени и с напором накрыл его губы своими, силой забирая себе все внимание. Да, так ему понравилось больше, когда вмиг потерявшие смелость руки плавно-неловко придержали его за талию. Однако, как только он отстранился, лицо Сергиевского выражало всю ту же серьезность и холодность. Почувствовав стыд, сжигающий изнутри и поднимающийся к горлу комом, Трампер бросил пару неловких отговорок и быстро покинул злосчастный номер. Ведь он чуть было не забыл, с кем именно связался.       4-3. В период соревнований, тем более такого уровня, Фредди не должен был отвлекать шахматиста и позволять себе такие вольности. Анатолий доверял ему не из-за того, что они состояли в какого-то рода отношениях, а потому, что в его глазах бывший чемпион мира был соратником, экспертом, просто тем, кто мог понять и разделить его отношение к шахматам не как к игре, способной обеспечить досуг, а как к причине продолжать бороться и развиваться. Только вот для Трампера игра давно перестала быть таковой, о чем, наверное, Сергиевский догадывался, хотя и продолжал уповать на непомеркнувшие знания и умения своего тренера. Поздравления с победой он передал через Молокова и выглядел настолько вымотано и капельку жалко, что мог быть уверен — тот исполнит просьбу.       4-4. Спустя пару дней после работы американец заметил необычной формы фонарный столб на противоположной стороне телестудии. О, это же его любимый двухметровый столб! Он еле подавил в себе желание устремиться к Анатолию быстрым шагом.       — Что ты тут делаешь?       — Хотел узнать, жив ли ты. Поздний февраль в Ленинграде обманчиво теплый. К тому же, неопытный турист может поскользнуться и упасть, — казалось, он усмехался.       — Это я-то неопытный?! — возмутился американец, но, впрочем, быстро остыл. — У меня все в норме, спасибо. Мне жаль, что ты проиграл, тем более так глупо, можно же было…       — Фредди, — предостерегающе низко произнес родной голос над самым ухом, а после раздался усталый вздох. — Пойдем, сыграем?       Больше Анатолий ничего не спрашивал, а Трампер старался умерить свой пыл, вымещая его громкими фырканьями во время записи телемоста.       5-4. Все было хорошо.       6-4. Все будет замечательно.       Фредди влетел в его номер чуть ли не с разбега, на мгновение напомнив своим радостным возгласом коренного индейца. Анатолий машинально поднялся из кресла, чтобы поймать своего главного болельщика в неловкие, но теплые объятья. Наконец-то безумие закончилось, и совершенно неважно, что вместе с ним подходит к концу и работа Трампера в СССР, и их совместные шахматные вечера. Однако оба мужчины отказались позволять таким мыслям омрачать совместный вечер.       — Поздравляю, товарищ. Ты, в конце концов, не такой и безнадежный, — Анатолий научился принимать колкости Фредди за истинные комплименты, потому что знал: никто другой не получает и одной десятой доли этих прикрытых похвал.       — Ты тоже неплох в качестве тренера, — они с пониманием и невысказанной любовью улыбнулись друг другу. В конце концов, такого уровня взаимопонимания ни один из них не достигал ни с Флоренс, ни со Светланой соответственно.       Трампер не стал медлить и ждать лучшего повода. Он прижался к любовнику ближе, прильнув всем телом, за галстук потянув ниже, вынуждая наклониться, и жарко поцеловал. Шахматист по укоренившейся привычке нежно приобнял его за талию и отвел подальше от входной двери, увлек вглубь номера, чудом не задевая стол с доской. Фигуры пошатнулись и немного сдвинулись, пока Фредди только сильнее напирал, будто завоевывая пространство и в комнате, и в мыслях Сергиевского.       Воздух продолжал накаляться. Чтобы американец не разошелся еще больше, чем сейчас, чемпион мира прижал его к стене за углом и разорвал поцелуй. Слишком много спорных ощущений разом разгорелись внутри. А когда Фредди смотрел на него вот так, дерзко, с вызовом, но при этом с жаждой, снизу вверх…       — Скажи, что мы?.. — Вопрос повис в воздухе, не высказанный до конца, когда в дверь дважды громко стукнули кулаком. Следом зазвучали несколько радостных голосов, и в коридоре показался Молоков. Трампер же мысленно проклял весь свет за то, что такой умный шахматист не догадался запереть дверь.       — То-оль! Ты здесь? — Шахматист вышел из-за угла, пригладив волосы, а за его спиной оттуда же выскользнул Фредди, оглядев агента слегка поплывшим взглядом. Он успел даже выправить рубашку из брюк, чтобы ни у кого не возникло ненужных вопросов. Только вот никто не учел, что примятая на груди, выбившаяся из брюк рубашка в их с Сергиевским положении сыграет совсем не на руку. — И вы здесь, мистер Трампер. Или теперь называть вас товарищем? — Но Молоков, казалось, не был настроен на препирательства.       — Что-то случилось? Я думал, теперь-то я свободен.       — Все твои наставники зовут тебя праздновать, да и я тоже… Мы наконец-то стали просто друзьями, а не всем этим бредовым «надзиратель-заключенный», — Анатолий поднял брови вверх в изумлении, но согласно кивнул с улыбкой.       — Да, друзьями, Александр, это вы верно отметили. Не возражаете, мой друг, — он указал на Фредди. — Тоже присоединиться, если сам захочет, конечно.       Молоков смерил американца нечитаемым взглядом. А что им теперь терять?       — Ладно, ждем вас обоих, — он развернулся, чтобы уйти, продолжая тихо почти напевать под нос, шагая с пятки на мысок. — Вы как призраки Рождества: прошлый чемпион мира, настоящий… Не хватает только будущего.       Товарищ Фредди, примерно уловивший суть разговора, кивнул Анатолию, и вместе они спустились в более просторный отельный номер, где собралась вся делегация. Некоторые удивленно оборачивались на журналиста, не ожидая его присутствия в своих «шахматных» кругах, но мгновенно успокаивались под уверенным взглядом Молокова, который, как управитель этого бала, даже почти не пил, а после ненадолго куда-то пропал. Трампер просто устроился у стенки с напитком в руке и даже успел произнести тост на английском в честь победителя. Ну и что, что у них двоих сорвался его прекрасный план. Зато ему налили бесплатного коньяка, а потом еще водку, и еще, и еще…       Сергиевский нашел Александра Николаевича, когда тот возвращался по холлу к нужной двери. Тот остановил его и тихо, вполголоса заговорил первым.       — Поздравляю, искренне.       — Я знаю, когда вы говорите искренне. Сейчас как раз такой случай.       — Но это не все, — агент вздохнул и потер ладони друг о друга. — Леонид Виганд тоже передает поздравления и наилучшие пожелания. Сказал, что за этим матчем стоило следить.       — Что? Я не совсем вас понял. Лёня? Вы все это время знали, где он и что с ним?       Заметив неподдельный шок на лице своего, уже почти бывшего, подопечного, Молоков усмехнулся и пару раз действительно по-дружески похлопал его по плечу.       — Ну, это ведь моя работа, — и, пока Анатолий готовился задать интересующий его вопрос, агент уже пропал из поля зрения.       Через неделю после прибытия на Ленинградский вокзал, Анатолий коротал вечер в своей московской квартире.       Защитивший титул чемпион мира по шахматам стоял у окна с чашкой крепкого чая. За стеклом — весенняя Москва, окутанная серой дымкой.       Мыслями Анатолий неизменно возвращался к вечеру в Ленинграде: еще прохладный ветер, аромат кофе из его кружки, сигареты, выкуренной незадолго до приходя Трампера. Они почти пересекли грань, которую Анатолий установил для себя, уверяя, что этого нельзя допустить, только не ему. Но это было вранье.       Мужчина сжал кулаки. Голос отца, тренеров, голоса из газет, будто они могли говорить, твердили: нельзя. Пусть его тело и помнило тепло рук Фредди, мятную жвачку, дерзкий взгляд, пусть требовало почувствовать все это снова.       Анатолий вспоминает, как пытался подавить столь греховное желание воспоминаниями о семье. Фредди был не ошибкой, а неизбежным гамбитом в его партии. Предал ли он Светлану, сына, себя?       Он осел в кресло в холле, до которого успел добрести, и закрыл лицо руками. Воспоминания о последнем поцелуе в отеле, когда он прижал Фредди к стене. Это было правильно, горячо, он сам себя не узнал.       Александр Николаевич все видел. Если он знал, то кто еще? Партия? КГБ?       Желание, даже точнее, любопытство сжигало Сергиевского изнутри. Он жаждал, чтобы Фредди вернулся, но тот медлил, видимо, откладывая напоследок. За неделю, которую они оба провели в столице, они ни разу не пересеклись и даже не созвонились.       Неожиданный стук в дверь заставил мужчину подскочить с места. Громкий, настойчивый. Анатолий вздрогнул, сердце забилось быстрее в ожидании. Он открыл дверь, не зная, кто или что ждет его по ту сторону.       Фредди стоял перед дверью квартиры Анатолия, бутылка дорогого коньяка — тяжелая и холодная — давила на ладонь сквозь тонкую бумагу упаковки. Он не спешил нажимать на звонок. Пальцы нервно сжимали горлышко, будто пытаясь удержать не только стекло, но и его мысли, кружившие в голове с момента, как он решил прийти.       Целая неделя пролетела с тех пор, как они виделись в последний раз. Семь дней, наполненных работой, встречами, пустыми разговорами и бессонными ночами, и Фредди ловил себя на том, что снова и снова прокручивает в голове тот прерванный момент в Ленинграде. Тогда все было так близко — их губы чувственно соприкасались, обещая большее, их тела почти слились, но назойливый стук в дверь разрушил все. Фредди помнил, как Анатолий отстранился, его взгляд стал холодным, сосредоточенным, как будто он снова ушел в себя, в свою непроницаемую оболочку. И это раздражало. Нет, злило. Потому что Фредди знал: Анатолий не равнодушен. Он просто привык контролировать все, даже собственные желания.       Сегодня он не собирался уходить ни с чем.       Фредди глубоко вдохнул, ощущая, как холодный вечерний воздух с улицы проник даже в холл двенадцатого этажа. Он поправил края кожаной куртки, стряхнул с плеча невидимую пылинку и, наконец, нажал на кнопку. Дверь открылась почти сразу, будто Анатолий его ждал. Он стоял на пороге в домашнем свитере, слегка растрепанный, с чашкой чая в руке. Его взгляд скользнул по Фредди — с ног до головы, задерживаясь на бутылке, затем на губах, и наконец, встретился с глазами. Взгляд был спокойным, но Фредди знал его достаточно хорошо, чтобы заметить легкое напряжение в плечах, едва заметное сжатие челюсти. Ему что, не стоило приходить?       — Ты пришел с коньяком. — констатировал Анатолий. Его голос был ровным, но где-то в глубине звучала та самая нота, которую Фредди научился распознавать — интерес, сдержанное ожидание.       — А ты думал, я приду с пустыми руками? — Фредди шагнул вперед, не дожидаясь приглашения, и поставил бутылку на ближайшую поверхность — журнальный столик в прихожей, то же место, где раньше стояла их шахматная доска. Звук оказался громче, чем он ожидал, почти воинственный, и Анатолий чуть вздрогнул. Фредди не стал извиняться. Вместо этого он приблизился еще на шаг, сокращая дистанцию между ними до минимума. Теперь он мог чувствовать тепло, исходящее от тела Анатолия, слышать его дыхание — спокойное, но неравномерное. Его пальцы скользнули по рукаву свитера, ощущая мягкость шерсти и твердость мышц. — Я пришел восстановить справедливость, начиная с того, на чем нас прервали.       — На чем? — Анатолий сделал вид, что не понимает, хотя воспоминание, конечно, не ушло. Оно просто казалось неловким, неточным. Он словно боялся его признать. Поставив чашку на столик рядом с бутылкой, он наконец поднял взгляд на Фредди. В потемневших глазах разгоралось любопытство, искрящее желанием.       — Ну, кажется, у нас что-то намечалось, — Фредди шагнул ближе, и руки Анатолия гармонично легли на его талию — аккуратно, даже осторожно. Фредди почувствовал это прикосновение и выпрямился, почти потянувшись к его губам. Но Сергиевский вдруг замер, как будто струсил. — Ты, может… хочешь коньяк? Для храбрости, — Фредди кивнул на пакет.       Такая формулировка прозвучала почти оскорбительно, и Анатолий хмыкнул, покачав головой. Для храбрости, ага. Фредди, зная, что теперь их точно никто не прервет, вытянулся и сразу сильно, долго поцеловал его. Это был вызов, требование, обещание — все сразу. Первые пару секунд Анатолий не отвечал, будто не мог поверить, что их не прервут. Но постепенно начал — мягко, пытаясь смягчить пыл Фредди, что, впрочем, было невозможно. Тот, и так распаленный ожиданием, забрал себе всю инициативу. Анатолий поддался, отступая в сторону спальни, сдаваясь. Фредди толкнул его к кровати, и они оказались у самого края. Он толкнул Анатолия дальше, на матрас, не отрываясь от его губ. Через секунду колебания — зачем ему садиться? — Сергиевский поддался, разорвав поцелуй.       Комнату заливал мягким, приглушенный свет настольной лампы, отбрасывающей тени на стены и потолок. Воздух был густым от легкого аромата одеколона, который Анатолий использовал так редко, что Фредди всегда замечал его. Он почувствовал, как русский терял контроль — пусть ненамного, пусть лишь на мгновение, но этого было достаточно. Он знал, что сегодня не будет прерываний, не будет холодных взглядов или внезапных стуков в дверь. Сегодня он добьется своего.       Фредди смотрел на Анатолия сверху вниз, наслаждаясь его растрепанным видом и приоткрытыми губами, слегка припухшими от поцелуев. Усмехнувшись, он сел на его колени, снова прижимаясь губами к губам. Возражений не последовало. Шахматист, словно предчувствуя, что тот задумал, подвинулся ближе к изголовью и увлек его за собой. Фредди хмыкнул и, приподнявшись, снова опустился, дразня, на его бедра.              — Что ты делаешь? — спросил Сергиевский, сжимая их через одежду.       — Не задавай глупых вопросов, — его голос дрожал от возбуждения. — Понял?              Слова Фредди почти не доходили до Анатолия через вязкий туман, но он кивнул, закусив губу, когда тот потерся о его пах, одновременно стягивая свитер. Заметив пробежавшие по бледной коже Сергиевского мурашки, Фредди остановился, пытаясь перевести дух.       — Черт… — он никогда не признался бы вслух, но его руки дрожали.       Анатолий, обычно сдержанный и будто незаинтересованный, равнодушный, уже расстегивал его рубашку, (наверняка фирменную и дорогую, других этот несносный мужчина не носил) резковато, но все равно осторожно обнажая кожу. Фредди нетерпеливо выпутался из рукавов и сразу отбросил рубашку в сторону, чтобы припасть поцелуями к чисто выбритой шее и линии челюсти. Он прижался к мужчине ближе, ощущая тепло и мягкость, а после медленно сполз вниз, так же нетерпеливо расстегивая ремень и ширинку.       Первый стон, который Фредди не смог сдержать, раздался совсем скоро, когда, раздевшись и вновь устроившись на его коленях, ягодицами он почувствовал твердость. Из кармана джинсов, оставшихся лежать на краю постели, он поспешно достал флакон, и, к его большому удивлению, Анатолий почти сразу забрал его и решился открыть. Внутри была нежная масса с легким ароматом, которую он распределил по пальцам, обдумывая, как сделать процесс более приятным для Фредди.       — Тебе удобно?       — Да, конечно… Ты хочешь сам? — Анатолий посмотрел на свои пальцы, уже блестящие от смазки, и кивнул, и Фредди взялся направлять его руку, приподнимаясь и безо всякого стыда отодвигая ягодицу в сторону.       На мгновение, долгое и тягучее, Анатолий замер, завороженный видом, столь открытым, раскрепощенным и свободным.       — Ты скажешь мне, если станет неприятно? — От прикосновения кожи к коже оба вздрогнули.       — Нет, промолчу, — фыркнул Фредди, но кивнул, глядя Анатолию в глаза с доверием и любовью, которую никогда не признавал вслух.       — Обязательно промолчи, — в ответ тот тоже усмехнулся и подался ближе для поцелуя, но, помня, чем они собираются заняться, подгоняемый их общим желание, он обвел пальцем колечко мышц, давая Трамперу привыкнуть.       Он ловил каждый новый вздох Фредди, каждый сдавленный стон, будто стараясь запомнить, создать из них мелодию. Пальцы двигались внутри американца с расчетливой нежностью, играя с ритмом, меняя угол, наблюдая, как его тело отзывается на каждое прикосновение — напрягается, расслабляется, дрожит. Казалось, Анатолий наполнял его до краев, и когда места больше не оставалось, с влажным, пошло-нежным звуком выходил обратно, заставляя Фредди, так же сидящего на его коленях, задыхаться от ожидания.       — Мхм, что? — Почувствовав, что он вышел, но явно не спешил войти снова, Фредди едва удержался от взгляда вниз, и его голос заметнее дрогнул. Прошло несколько бесконечных секунд, но, охваченный взволновавшей его мыслью, Анатолий не входил. — Ты почему, блять… почему перестал?       Глаза Анатолия подернулись темной пеленой, и, не найдя слов, он перевернул Фредди на спину, прижав к кровати, чтобы снова войти пальцами — глубже, увереннее. Тело американца встретило его с легким сопротивлением, но быстро подчинилось, стоило только найти тот самый угол, от которого он выгибался, запрокидывая голову от удовольствия.       — Ах, ты… ты чего?! — и все же Фредди возмутился, но его протест быстро растворился в новом стоне, когда два пальца прошлись по чувствительной точке.       Анатолий ускорился, наблюдая, как Фредди впивается пальцами в простынь, а после переходит на его плечи, прижимается ближе, как сбивается его дыхание, а кожа покрывается легким румянцем. Интуитивно понимая, что двух пальцев мало, он ненадолго вышел, чтобы плавно, но уверенно войти тремя. Фредди вздрогнул, шире распахивая глаза, но не отстранился, а лишь крепче обхватил Анатолия руками, и тот скользнул рукой по его талии, ощущая, как Фредди дрожит от каждого прикосновения. Его губы коснулись изгиба шеи, плеча, ключицы — каждое касание было медленным, обжигающим. Фредди притянул его за шею, и их губы наконец встретились в жарком, влажном поцелуе, полном сотни невысказанных слов.       — Анатолий, я… не хочу больше ждать, — его голос дрогнул сильнее, и он почти всхлипнул от желания, но Анатолий покачал головой:       — Еще рано.       Фредди недовольно вздохнул, насаживаясь на пальцы, принимая их еще глубже, и шаловливая рука скользнула вниз, обводя головку члена Анатолия, вызывая дрожь.       — Убери, — прошипел он, но Фредди только усмехнулся, его взгляд был обжигающе уверенным.       — Нет.       После следующего, не менее дразнящего движения, он поймал руку Фредди за запястье, не давая продолжить, но тут же накрыл ладонью его член, ощущая, как тот словно пульсирует под пальцами. Их тела слились в едином ритме — дыхание, стоны, движения.       — Черт, как хорошо, — Фредди закрыл глаза и непроизвольно приоткрыл губы, чувствуя, как в него снова входят три пальца, уверенно, но плавно — Анатолий боялся причинить боль.       Их тела прижались друг к другу так плотно, что между не осталось ни миллиметра, а губы соединились в жарком поцелуе. Говорить уже не хотелось, все слова растворились в прикосновениях, стонах и обжигающей близости.       Анатолию хотелось «отомстить», поиграть по тем же правилам, и он снова накрыл член Фредди ладонью, обвел головку по кругу, медленно и дразняще, пока пальцы другой руки осторожно, нежно подготавливали его. Фредди пытался отстраниться, но, прижатый к кровати, не мог этого сделать. Его тело напряглось, дыхание стало прерывистым, а губы приоткрылись и сомкнулись в попытке сдержать стон.       Сергиевский убрал руку только для того, чтобы подхватить Фредди под бедра и придвинуть к себе вплотную. От соприкосновения ягодиц и напряженного, давно нуждающегося во внимании члена по коже пробежала дрожь, и Анатолий замер на несколько секунд, пытаясь запомнить этот момент. Но терпения больше не оставалось ни у одного из них, воздух накалился до предела, и он медленно вошел, едва наполовину, стараясь сохранить аккуратность, с которой он обращался к Фредди, который, шумно выдохнув, напрягся, чувствуя большую наполненность, почти до треска сжимая в руке простыни.       Прижавшись губами в его шее, Анатолий замер, ощущая, как Фредди, постепенно привыкая, расслабляется. Движения были плавными, но с каждым толчком становились увереннее и набирали темп до невыносимого медленно. Бережно подхватив Фредди, такого легкого, под лопатки, Анатолий прижал его к себе в нежно-трепетном порыве, сразу чувствуя, как тот обнимает его в ответ.       Несмотря на нетерпение, Сергиевский не отпускал контроль, и его движения были нежными, хотя и настойчивыми. Фредди, подрагивая и срываясь на беспорядочные стоны, пытался отвечать как можно сексуальнее, но Анатолию это не было нужно — Фредди был совершенен для него в любой позе.       — Быстрее.       Получив разрешения — которое, устами американца, походило на указание, — Анатолий позволил себе ускориться, отвлекая его прикосновениями к сочащемуся естественной смазкой члену, отчего Фредди, теряясь в наслаждении, сильнее сжимался и пульсировал, сводя его с ума почти отчаянными стонами, подталкивая крепче прижимать его к себе, входить сильнее и ярче, срываясь на быстрый, почти бешеный тем.       Бормоча просьбы вперемешку с ругательствами и совсем путаясь в словах, Фредди явно приближался к грани, сильнее хватаясь за плечи и спину Сергиевского, оставляя на его коже невидимые следы, заявляя свои права на него и его любовь. Как завороженный, Анатолий отстранился немного лишь для того, чтобы довести Фредди до пика точными быстрыми движениями, и он задрожал еще сильнее, напрягаясь и непроизвольно приподнимаясь, пока не вздрогнул с громко-сладким стоном и обмяк, продолжая удерживать Анатолия рядом с собой.              Пульсация горячих стенок вызвала у Анатолия низкий хрипловатый стон, и он не узнал собственный голос, притягивая еще крупно дрожащего Фредди ближе, входя снова и снова, приближаясь к пику яркого удовольствия, ставшего таким плотным, будто его можно было ощутить на кончиках пальцев. Выйдя почти полностью, он кончил следом, пачкая ягодицы Фредди, пока тот, слишком разморенный и не успевший понять, что произошло, попытался прижаться ближе, обхватывая его руками и красиво напряженными бедрами.       — Фредди, стой, — прошептал Анатолий по-русски, забыв перейти на английский, и уложил его поудобнее на кровать. Он чувствовал приятную истому.       — Что? — Американец сонно моргнул, пытаясь собраться и придать себе важно-серьезный вид, что ему совершенно не удалось.       — Стой, — повторил Сергиевский на английском, перехватывая его руку.       — Ты разве все? — в его голосе звучала скорее надежда, чем разочарование.       — Да, — Анатолий смущенно улыбнулся, нежно и восхищенно: — Ты такой… другой. Мягкий, маленький.       — Чт… Какой еще маленький?! — Фредди попытался приподняться от возмущения, но быстро вернулся обратно, обессиленно опускаясь на кровать. — Я лег, но не потому, что согласен.       — Я знаю, — Анатолий улыбнулся, гладя его по спине, чувствуя легкий трепет волнения. — Тебе было хорошо?       — Ты зачем глупости спрашиваешь? — Фредди фыркнул, прижимаясь еще ближе, и прикрыл глаза. — …Да, более чем.       Их тела слились в теплом послевкусии страсти. Воцарилась тишина, прерываемая только их ровным дыханием. Но и молчать рядом с человеком, понимающим тебя на девяносто девять процентов, только что прочитавшим тебя от корки до корки, оказалось благодатью.       Единственное, что омрачило их прекрасное существование в мире на двоих — это то, что сообщил Трампер утром. Уже вечером он должен быть в аэропорту, чтобы вылететь в один из европейских городов, а оттуда прямиком домой, в Америку. Сергиевский, конечно, вызвался его проводить, не выразив грусти, но по лицу любовника — и возлюбленного — понял, что тот и так смог прочитать его чувства. У них был еще один день впереди, и они провели его вдвоем.       В ночной час, проводив взглядом конкретный дальнемагистральный самолет, Анатолий в одиночку ехал в такси обратно в черту города. Не было рядом с ним болтливого американца, не было его сумок и вещей, не было даже курящего агента КГБ, который часто ехал рядом с ним на пассажирском, когда им предстояло отправиться на выездные матчи. Он впервые на самом деле остался один и, не смотря на защищенный титул, был совершенно никому не интересен и не нужен. Неужели он лишился того места, к которому привязал слово «дом»?       Жизнь вокруг померкла на следующее утро, когда пришло осознание — Фредди не шутил, и он не вернется. Анатолий медленно поднялся с постели и огляделся по сторонам. Подошел к окну и обвел улицу незаинтересованным взглядом. Зима закончилась, все легкомысленно сбросили шубы и строгие, однотипные черные пальто, а чемпиону мира стало на душе так пусто, что хотелось, напротив, укутаться потеплее.       В своем неизменном пальто он спустился в метро и начал бесцельное приключение по веткам и станциям, итак давно знакомым. Никогда раньше он себя так не чувствовал: лица, радостно улыбавшиеся, смазано пробегали мимо, а он все искал глазами что-то, что напомнило бы его.       — Я как прилечу, — сказал Трампер меньше суток назад, когда Анатолий стоял в его номере, а сам американец собирал чемодан, — сразу отправлю тебе письмо.       — Почему письмо? — Сергиевский тогда выглядел совершенно обычно, на лицо был строг, но внутри пытался скрыть горечь от такого немногословного расставания.       — Ну, ты же не думал, что так легко отделаешься от меня? — с улыбкой ответил журналист, застегнув молнию. — А так, ты же знаешь, звонки заграницу дорогие, денег не хватит даже у чемпиона мира. Да и разница во времени…       — Тогда я буду ждать.       Ожидание, еле продлившееся двенадцать часов — Фредди мог еще даже не добраться до дома — уже начало сильно давить на сердце. Смятение заставило Сергиевского ускорить шаг, будто он пытался избежать преследование. Впервые он так подробно разглядывал элементы, украшающие одну из кольцевых станций метро, рейки на стенах, соединяющиеся в металлические пластины, и думал о чем-то отвлеченном и от шахмат, и от долга, и от себя, своей гордыни.       Двух крашеных под медь журавликов обдавало потоком, который вверх выпускал снова пришедший в работу фонтанчик. Но, из-за привычной облачности, радуга не играла в мелких капельках. Лишь журавли — один, покорно склонивший голову к воде, и второй, будто махавший крыльями и готовящийся улетать, остановились, чтобы понаблюдать за водой, бьющей ключом вверх. Их шахматист заметил, когда сразу из метро свернул в небольшой сквер. Молодой парнишка всунул ему в руку газету, свеженапечатанную, которую он сразу не развернул. Сначала он прошелся по узким тропинкам, усыпанным гравием, а после устроился на скамейке и выдохнул то количество воздуха, которое неосознанно, он внутреннего напряжения, задержал в легких. Бумага зашуршала в руках, и чемпион мира пообещал себе заглянуть только в колонку спортивных новостей, но на первой полосе красовалось нечто более интересное.

«Спустя три года прямое авиасообщение СССР-США было возобновлено»

      Дата первого рейса уже была точно определена — следующий вторник, 29 апреля. Это значило, что на принятие рокового решения у Анатолия осталось чуть больше недели. А главное, с этим самым решением, которое созрело в сердце и почти пустило корни в голову, требовалось смириться.       Газета осталась лежать на той же скамейке, откуда испарился силуэт в черной одежде. Звук решительных, тяжелых шагов раздавался все дальше, приближаясь к самому выходу из сквера.       Сергиевский засунул в сумку с вещами небольшой телефонный справочник Америки, наспех одолженный в библиотеке Ленина, с цветной бумажкой, вложенной дальше середины. Сердце в глубине души клокотало, билось и отдавало пульсацией в уши и виски. В карман пальто был спрятан служебный заграничный паспорт, который Молоков не догадался — или намеренно — не забрал по возвращении. Регламент у него был такой: даже перед матчем в СССР он обязательно выдавал на руки чемпиону документ, а на вокзале сразу забирал, чтобы сдать, куда требуется. В любом случае, впервые хорошее настроение Александра сыграло на руку не только ему одному.       Сегодня, 29 апреля 1986-го года, признанный чемпион мира по шахматам, защитивший свой титул меньше двух недель назад в советском Ленинграде, Анатолий Сергиевский снова сделает все по-своему и покинет родную страну.       Он в последний раз оглядел прихожую собственной государственной квартиры, любовь и привязанность к которой остыла. Мужчина увереннее завязал пояс пальто, вздохнул и, развернувшись лицом к входной двери, решительно шагнул за порог. В метафорическом смысле путь назад был отрезан. Но, пока шахматист ковырялся ключом в замочной скважине, на него, будто из-за спины, упала тень. Любопытные же у него соседи!       — Ну кто еще?.. — Вопрос повис в воздухе, мгновенно потяжелевшем. На Анатолия в упор, снизу вверх из-за разницы в росте, смотрели холодные серые глаза его знакомого, друга, агента КГБ. Молоков смерил его издевательским взглядом, будто говоря «ну-ну». — Александр Николаевич… — Растерявшись, Сергиевский даже добавил отчество к обращению, полном и надежды, и безнадежности.       — И что это ты удумал, Толь? — он говорил с ним тихо, вполголоса, чем заставлял верить в хороший исход только больше.       — Ничего. Собираюсь… На прогулку, — шахматист сам бы себе не поверил, что уж говорить о Молокове. Они молчали всего минуту, но даже такое обычно короткое время, которое на таймере во время игры пролетало опасно быстро, теперь ощущалось безумно долгим. Что у Александра с собой? Пистолет, наручники? Его арестуют? Конечно, ему ведь есть за что, а при первом же беглом взгляде внутрь сумки намерения беглеца стали бы очевидными. Однако Молоков прокашлялся и заговорил.       — У тебя есть буквально два часа, после чего я лично начну тебя искать, а я всегда знаю, где именно тебя найти. — Сердце после минутной остановки застучало снова, и Анатолий безмолвно забегал взглядом по лицу собеседника. — Так что теперь все только в твоих руках.       Мужчина, всегда выглядевший таким опасным в своем черном кожаном плаще, оказался ангелом-спасителем. Анатолий наконец-то в полной мере осознал, что все годы знакомства (и дружбы в последствие) недооценивал его. Конечно, он еще в номере отеля все понял, а, может, даже раньше, разглядел зарождающиеся чувства до того, как мужчина сам себе в них признался. Но теперь он готов был просто отпустить того, кого так силился вернуть? И ради… Американца?! Рой мыслей в голове не успокаивался, когда Молоков нажал на кнопку лифта и, тихо, еле слышно произнеся «удачи, может, до встречи», пропал за металлическими створками.       Остальной маршрут Анатолий провел в нервной задумчивости, стараясь сохранить хладнокровие и спокойную маску на лице. Хочет ли видеть его Трампер в своем доме, шахматист не знал, но даже простая попытка того стоила. Он расплатился с таксистом из своих сбережений, которые планировал потратить на, если будет необходимость, подкуп сотрудников паспортного контроля (он, естественно, видел, как таким промышляли некоторые ушлые личности, когда путешествовал с делегацией). Однако, очень неожиданно, его встречали теплыми улыбками и поздравлениями с одержанной «тяжким трудом» победой. Он купил билет на месте у стойки, сдал немногочисленный багаж, оставив при себе лишь самое необходимое, и оказался перед лицом строгого проверяющего. Странно, но Сергиевский будто смотрелся в зеркало — напротив него сидел такой же уставший, немногословный, холодный мужчина средних лет, наверняка с семьей, ждущей его дома с ночной смены.       Морально шахматист подготовился чуть ли не к допросу, как давным давно в посольстве Великобритании. Однако мужчина быстро шлепнул на бланк печать и протянул документ обратно владельцу. На вопросительный взгляд он пояснил:       — Нас предупредил глава Шахматной федерации, что у вас дело крайней важности, не для наших протоколов. С вышестоящими не спорим.       Молоков помог ему сбежать, при этом оставшись не при делах, представившись Бог весть кем.       Анатолий быстрыми, широкими шагами преодолел расстояние до гейта. Самолет, место, руление, долгожданный взлет и потеря последнего, что связывало его с родной землей — ощущения опоры под ногами. Дело сделано.       Выпутавшись из рукавов пальто, Сергиевский услышал шуршание бумаги во внутреннем кармане, о которой совсем забыл в пылу своего побега. Он поджал губы, откинулся на спинку неудобного кресла и развернул письмо, которое перечитывал каждое утро прошедшей недели, решаясь испытать судьбу.       «Анатолий,       Это я, Фредди, если ты еще не забыл. Хотя кто еще может написать тебе глупое старомодное письмо, потратить на его отправку кучу денег, просто чтобы дать знать, что я добрался до дома?       Но это я, только я могу совершить такую глупость. Надеюсь, ты там еще жив, тебя не убил злой КГБ-шник или испанские ниндзя. В общем-то, мне мало что осталось тебе рассказать.       Я в порядке. Я дома, но снова не могу заставить себя притронуться к шахматным фигурам. Теперь играть с самим собой кажется полным безумием (ха-ха). Наверное, ты можешь подумать, что я скучаю по тебе. Это так, но тебе следует перестать этим гордиться.       Хотелось бы верить, что мы снова встретимся.       Ф.Т.»       На конверте по всем правилам почты стоял адрес отправителя. Его-то Анатолий уже запомнил наизусть.       После изнурительных двенадцати часов в сидячем положении и декларации своих намерений в аэропорту Нью-Йорка, общения с полицией и представителями властей, просьбы сообщить адрес, по которому направляется чемпион мира, потребовавший политического убежища, Анатолия выпустили на свободу. Даже воздух в Америке был совершенно другим, более теплым, нежным, спокойным, и потому в нем легко было расслышать малейшие шумы. Обменяв деньги, Сергиевский поймал стереотипное желтое такси, как в тех самых нелегальных западных фильмах, и назвал адрес с письма, сверив его с тем, что написан в справочнике из библиотеки.       В одиннадцать часов утра сумка опустилась на порог дома, в котором должен был жить Фредерик Трампер. Звонок один, второй, но никакой реакции не последовало. Сергиевский устало оперся о каменные перила ведущей к подъезду лестницы, как в бок его пихнула распахнувшаяся дверь. Перед глазами возник заспанный, с неуложенными волосами журналист в джинсах и странной футболке. Он тер глаза пальцами, недовольно ворча.       — Если вы не принесли мне письмо, валите к чертям.       — Фредди, — нежно позвал его Анатолий.       — Ты?! — выкрикнул в ответ Трампер, осознав, что происходящее — не сон. — Что ты тут вообще делаешь?       — Я… — Он долго планировал, что скажет этому несносному американцу при встрече, но вся заготовленная речь вылетела из головы. В конце-концов, он через столько прошел, чтобы оказаться здесь, что не обязан был объясняться. — Решил, что тоже слегка соскучился.       Оба понимали в тот момент, что никто в здравом уме не проделал бы такой долгий путь ради того, по кому незначительно скучал. Значит, логически подумали они оба, их чувства взаимные и настоящие. Их столько штормило: от врагов к приятелям, к друзьям, к возлюбленным, что слова были бы излишни, и Трампер даже к этому привык. Он полюбил в Анатолии его сухость, но испытал прилив самого сильного восхищения и влюбленности, когда мужчина притянул его к себе и также неловко, как и раньше, прошептал:       — Фредди, я хочу остаться здесь, с тобой, — чемпион мира смотрел ему прямо в глаза, а последнюю фразу прошептал в самые его губы перед тем, как запечатать сказанное крепким поцелуем: — Я люблю тебя, сумасшедший.       «И я теперь люблю тебя, гениальный безумец», пусть вслух Трампер и не успел этого произнести, утягивая Анатолия в их общую квартиру.