Brilliant Lunatic

      Стоило Анатолию только сойти с поезда, как его, для сопровождения к отелю, встретила целая делегация. Как же много людей, которые никогда бы не смогли его понять! Кто-то из-за спины подал знак, и мужчины, одетые в гражданское, подняли с земли багаж и пошли обратно к вокзалу, оставив Сергиевского наедине с Молоковым, доставшим две сигареты, одну из которых он сразу закурил.       — Уже приехал?       — Кто? — Непонимающе перевел на него взгляд агент. — А-а, ты про испанца. Да, прилетел, уже должен был расположиться в своем шикарном номере. — Александр протянул подопечному сигарету, и Анатолий закурил.       Снег медленно ложился на крыши вокзала и навес над платформой. Снежинки сцеплялись в воздухе по двое и будто вальсировали весь путь до самой земли. Поезд громко ворчал над левым ухом, пыша жаром от недавнего долгого пути. А ведь также в объятьях всего неделю назад на белую простынь легли они с Фредди, растворившись друг в друге. Черт, надо сосредоточиться на игре, а не на одном конкретном короле, с которым у них сложился очередной пат и до сих пор действовало основное правило шахмат, запрет на приближение к другому королю.       Так осточертел этот пейзаж! Серость, слякоть под ногами, одинаковые люди в черных пальто, провожавшие чемпиона мира до автомобиля. Родной город не встречал Анатолия радостно, не раскидывал руки, предлагая теплые объятья, не заигрывал солнечными лучиками. Наоборот, город, вырастивший не одно поколение Сергиевских, решил проигнорировать возвращение блудного сына, давно пригревшегося под крылом Москвы. Ну и пусть, возвращаться ему все равно не хотелось.       Молоков сел рядом с ним на заднее сиденье и завел разговор «ни о чем», чтобы скрасить обоим ожидание. Шахматист незаинтересованно кивал в ответ и изредка вставлял одно-два слова, наблюдая за проплывающим мимо пейзажем. Вот кто-кто, а Фредди мог бы скрасить ему поездку своим присутствием.       — Что-то ты, Толь, невеселый. Волнуешься?       — Нет, просто устал. — Ничего лучше ему в голову не пришло, и, получив от ворот поворот, агент молча отвернулся к окну. Молокову стоило отдать должное — он умел замолчать в нужный момент, и это выгодно отличало его от прочих: другие агенты либо были немее камней, либо болтали обо всем мелочном без умолку, будто, если бы поднадзорный подал голос, это значило бы, что он жив и не сбежал. Александру Николаевичу этого не требовалось.       Ленинград всегда был местом более мрачным, чем Москва — Анатолию подумалось, что он никогда не жалел о том, что в юном возрасте переехал. Да и не собирался сожалеть сейчас. Однако осталось в городе одно единственное место, которое он должен был посетить до начала матчей и приуроченных к нему пресс-конференций просто чтобы успокоить мысли и еще не проигранную логике душу.       Когда делегация прибыла в отель, шахматист, как должно, поднялся в свой номер, прилежно разложил немногочисленные вещи по полкам в деревянном скрипящем шкафу и переоделся в черный свитер с высоким воротом вместо парадной рубашки, в которой приехал и был запечатлен фотографом на станции. После мужчина спустился в фойе и вышел на улицу через главный вход. Молоков прекрасно различил его фигуру в толпе туристов, заметил его перемещения, но, казалось, совсем не заволновался. Может, агент даже проникся положением своего подопечного и решил подарить ему первую и единственную прогулку в настоящем уединении, без слежки и «обеспечения безопасности». Но нет: Сергиевский, просачиваясь по Невскому проспекту меж групп суровых людей с однообразными лицами, спиной почувствовал, как шаг в шаг за ним на расстоянии пяти метров шагала черная тень. Пусть так, без Фредди сбегать не было ни мотивации, ни сил.       Улица Рубинштейна встретила его привычной серостью и относительной тишиной, в сравнении с Невским. Несмотря на наличие рок-клуба, по утрам он явно был закрыт, чтобы соблазнять своим видом проходящих мимо честных граждан свернуть с проторенной дорожки. Анатолий, поскользнувшись на заледенелой плитке (привет, Фредди!), недолго постоял у красивого двора на территории домов двадцать три и двадцать пять. Этот двор с небольшим сквером скрывался в глубине улиц, а забор, когда мужчина был еще ребенком, напоминал вход в большой, красивый замок.       Чемпион мира, плотнее запахнув черное пальто на груди, возвышаясь над всеми остальными, как настоящий король на шахматном поле, проскользнул за ворота. Свет горел во многих окнах, болезненно-желтый, как в книгах Достоевского. Взгляд Анатолия привлекло только одно, то, из которого когда-то высовывалась женщина, молодая, коренастая и красивая, и звала его ужинать, а иногда и шугала особо развеселившихся друзей-мальчуганов. Ему почудилось, что теперь в этом окне он даже мог разглядеть силуэт матери, хлопотавшей на кухне. Заходить он не собирался, да и видеть родителей не хотел — они не очень позитивно восприняли новости о его побеге, а позже и о разводе с «правильной, милой, хорошей девочкой». Квартира наверняка осталась такой же бедненькой и по-ленинградски (точнее, даже по-петербургски) затхлой бывшей коммуналкой.       Позади хлопнула дверь парадной, и Анатолий дернулся и поспешил на выход. Интересно, бродит ли где-то по улицам этого городишки один особенный, неприспособленный для здешних условий американец?       Сергиевский долго не мог выбросить лишние мысли из головы, из-за чего совсем забылся за прогулкой, дав сначала потоку местных работяг, а после течению ближайшего канала определить направление его движения.       Каждое здание на набережной реки Фонтанки будто укуталось в богатую белую шубу, надменно подняв вверх все свои карнизы, возвышаясь над ставшим в момент крошечным черным человечком у их подножья. К их вероятному разочарованию и возмущению Анатолий не особо обращал внимание на архитектуру вокруг, разглядывая противоположный берег и реку по левую руку. Людей в стереотипно туристическом местечке зимой было мало, только ворчащие на пронизывающий холод местные. Поэтому первым зданием, на которое мужчина обратил внимание до моста Белинского, стал Дом дружбы и мира с народами зарубежных стран. Он правда выглядел как дворец, с личным спуском к воде, на маленький причал, присыпанный нетронутым, идеальным слоем снега.       И так, преодолев мост, но не переходя по нему, мужчина снова бросил взгляд на тот берег — ему открылся вид на краснокирпичное пятно в форме Михайловского дворца, разбавлявшее общие оттенки белого, как чернила красной ручки на белой бумаге, которыми Фредди по старой привычке записывал ходы в их дружеских домашних партиях. Когда маленький Толя изредка гулял здесь с родителями, то неизменно махал ладошкой маленькой бронзовой птичке на жердочке посреди высокой стены набережной. Летний же сад, к сожалению, растворился белым пятном среди прочих пятен того же цвета.       Холодный ветер грозно ударил шахматисту прямо в грудь, на которой только распахнулись полы пальто. Будто от тычка под дых, Сергиевский закашлялся и склонил голову в попытке не дышать ледяным сырым воздухом, а хоть немного согреть его через плотно сжатый кулак. Как же в этом пропащем городе адски холодно!       Прогулявшись по набережной Кутузова, Анатолий зашел на Литейный мост и, еле разглядев через пелену тумана воду, впервые с удовольствием отметил ледяной узор вдоль растворявшейся позади набережной. Вода пусть и была живой, волны тихо шумели внизу, а корабли изредка продолжали ходить, на краях и правда сложились красивые ледяные выступы, по которым линии и завитки вывели будто лезвиями коньков. Вдалеке возвышалась гордая, красивая, оформленная в духе времени гостиница «Ленинград», места в которой были разобраны на два месяца вперед, так как в списке мероприятий крупным шрифтом значилось: «Чемпионат мира по шахматам».       У входа в гостиницу, неподалеку от места, где шел Анатолий, остановилась дорогая иномарка. Из нее вместе вышли два мужчины в костюмах, выглаженных рубашках и идеально ровно повязанных галстуках. Сергиевский замер на месте, узнав иностранных гостей. Тот, что был пониже, со светлыми уложенными волосами, ворчал и кутался в пальто, не так давно стал сенсацией в мире шахмат. Тот самый арбитр, Хэмиш Харрисон, который судил матч с Вигандом в Бангкоке теперь стал главой ФИДЕ. Второй же, заботливо поправлявший пояс пальто на своем начальнике, — нынешний международный арбитр, бывший помощник Хэмиша, Дэниэл, с отросшими вьющимися волосами, неизменно собранными в хвостик.       Анатолий, видимо, окончательно превратившись в ленинградскую сосульку, на пару секунд застыл как вкопанный при виде этих двоих. Их взаимодействие выглядело весьма… милым. Не так на его памяти разговаривали друг с другом коллеги по работе. Шахматист медленно приблизился, стараясь выглядеть как обычный незаинтересованный прохожий.       — Перестань, все же смотрят, — сказал мистер Харрисон, слегка смущаясь.       — Никто не смотрит. Я рад, что ты взял на этот матч именно меня, спасибо.       — Кого еще? Ты заслужил, и это никак не зависит от наших отношений. Я тебе доверяю. — Они продолжили тихо ворковать наедине, украдкой улыбаясь друг другу. Глава ФИДЕ плотнее завязал на своем подчиненном шарф, смешно натянув клетчатую ткань мужчине на нос и — впервые за все время, что Анатолий его видел — весело, почти беззаботно улыбнулся. Они ведь любовники! Как такое вообще возможно? Вот видел бы их Молоков, сразу бы ловко начал шантажировать двух искренне влюбленных мужчин. Может, стоит все рассказать?       В ту же секунду, как мысли шахматиста посетила такая жестокая мысль, его заметили. Оба арбитра сразу распрямились и поправили на себе одежду. Анатолий тихо усмехнулся — будто он видел недостаточно. Хэмиш Харрисон внешне всегда оставался холодным, спокойным, но чемпион мира понимал его достаточно для того, чтобы почувствовать испуг.       — Доброе утро, мистер Сергиевский. — Хэмиш протянул ему руку в черной кожаной перчатке.       — Доброе утро, мистер Харрисон. Поздравляю Вас с повышением, очень рад.       — Благодарю. Вы еще не знакомы с моим коллегой? — Арбитр рядом стоял молча и просто кивал, как и два года назад. — Дэниэл Прайс, будет судить ваш матч с испанцем, — мужчины обменялись рукопожатиями. Хэмиш ловил взгляд шахматиста, пытаясь выпытать, не хочет ли тот сказать что-то еще. Анатолий, может, и думал об этом, но его тайная интрижка кое с кем из этого же, шахматного мира, заставила отказаться от шантажа (простите, товарищ Молоков, что подвел). Их ситуации с Хэмишем казались похожими, слишком, чтобы бороться друг против друга. Почему Фредди убежал тогда? Разве у них не могло бы получиться чего-то подобного?       — Рад с Вами встретиться, но, думаю, мне пора идти. До встречи, мистер Харрисон, мистер Прайс. — Сергиевский коротко вежливо кивнул и проскользнул мимо, оставив недосказанность между ними висеть в воздухе. Он задавался вопросом, что же вообще начало происходить вокруг него?       За день до начала чемпионата, на следующий вечер после прогулки, после сотни тысяч дневных пресс-конференций и интервью, где в толпе ему постоянно мерещилось то знакомое лицо, то челка, Анатолий сидел в своем номере, перебирая в голове факты и собственные домыслы на их основе, чтобы в итоге прийти к неутешительным выводам. Молоков, очевидно, смог найти себе какую-то женщину, которая была ангелом во плоти, терпела и его работу, и его характер. Светлана, несмотря на неизбежный исход, долго мирилась с натурой Сергиевского, а значит, могла бы как раз позаботиться и о бедовом агенте. Виганд вообще исчез непонятно куда и с кем, учитывая, что съехать с государственной квартиры было бы большим упущением. Хэмиш и Дэниэл у входа в гостиницу… Все они были с кем-то. Все, кроме него. Шахматист не мог избавиться от ощущения, что мир вокруг него движется вперед, а он застрял в бесконечном цикле одиночества, как пешка, которая так и не смогла выйти в ферзи.       Но времени для слабости и жалости к самому себе не было. Настало время для шахмат.       Анатолий проснулся раньше будильника. В комнате было тихо, молчание нарушало лишь размеренное тиканье часов. Он встал, умылся ледяной водой, чувствуя, как холод пронзает кожу, проясняет сознание, отрезвляет ум. Сергиевский оделся в привычный черный костюм, белую рубашку, даже повязал самостоятельно галстук. В зеркале отразилось его лицо — бледное, с темными кругами под глазами, появившимися то ли от переезда и утомления, то ли от невозможности спать в одиночестве, но глаза горели сосредоточенностью. Он был готов ко всему. По крайней мере, так он думал.       Зал заполнили журналисты, фотографы, зрители. Анатолий вошел последним, как и подобает чемпиону. Он кивнул арбитру с хвостиком, сменившим белую форменную рубашку на полноценный пиджак, и сел за стол, не глядя на соперника. Испанец сидел напротив, улыбаясь, будто уже выиграл. Его темно-русые волосы были тщательно уложены, костюм — безупречен, хотя пара верхних пуговиц была небрежно расстегнута. Фредди так выглядел в Мерано три года назад. Он выглядел как человек, который пришел не ради искусства игры, а для демонстрации своего превосходства и европейского чувства стиля.       — Желаю удачи, мистер Сергиевский, — сказал Хосе по-английски, протягивая руку.       — И вам. — Анатолий кивнул и пожал ее, как и подобало правилам. Фредди бы так не сделал. Арбитр Прайс объявил начало матча.       Испанец начал уверенно, играя агрессивно, как и ожидалось. Анатолий отвечал спокойно, методично, будто играл с вычислительной машиной, а не с человеком. В Бангкоке как раз против такой машины решение ему подсказал американец. Он не позволял себе отвлекаться, резко выкорчевывая каждую подобную мысль. Каждый ход был выверен, каждый шаг — обдуман. За спиной тихо, стараясь не сбивать подопечному мысли, стоял Молоков и следил за правилами игры. Неожиданно, Сергиевский был даже благодарен ему за нахождение рядом — между ними установилась хрупкая связь, то самое понимание и своего рода дружба. Анатолий больше не давал агенту повода сомневаться в своей надежности, Александр Николаевич поучал его и наставлял, тренировал (лучше, чем раньше, неужели он сам учился?). Их разногласия отошли далеко на задний план.       Претендент пытался спровоцировать чемпиона, тихо, словно про себя задавая вопросы и бубня бессвязные фразы на испанском, улыбаясь, но Анатолий молчал. На доске разворачивалась борьба. Мужчина чувствовал, как напряжение нарастает. Его соперник играл рискованно, слишком самоуверенно. Он жертвовал пешками, открывал линии для атаки, но Анатолий не поддавался на провокации. Фредди бы уже ударил стулом об пол, выкрикнул очередное ругательство и кинул скомканный листочек с записями ходов русскому в лоб. Сергиевский ждал призрачного шанса, который ни в коем случае нельзя было пропустить, несмотря на недовольное сопение агента КГБ.       На семнадцатом ходу мужчина почувствовал, что момент настал. Хосе, не выдержав, решил пойти ва-банк, открывая слабости в своей позиции. Он допустил ошибку. Анатолий подставил пешку, но открыл линии для атаки. Испанец замер от неожиданности, почувствовав, но еще в полной мере не осознав, что оказался у чемпиона мира на ладони. Его уверенность начала таять.       — Вы уверены? — спросил он, глядя на доску, пытаясь придать голосу издевательскую стойкость. Анатолий не ответил. Он просто ждал. Хосе взял пешку, и в этот момент Анатолий разыграл решающий гамбит, атакуя ферзя. Испанец резко выдохнул. Он попал в ловушку.       Теперь у него не было хороших вариантов. Отступить ферзем — потерять темп и позиционное преимущество. Пойти на размен — оставить короля без защиты. Претендент выбрал первое. Анатолий немедленно усилил давление. Зрители зашептались. Они поняли — матч практически решен.       Мальчишка пытался сопротивляться, но его позиция рушилась. Анатолий играл безжалостно, как машина, просчитывая варианты на несколько ходов вперед, позаимствовав щепотку безэмоциональности Лёни, которую видел в Бангкоке во всей красе.       Ферзь встал на диагональ, угрожая матом.       Испанец посмотрел на доску, потом на Анатолия. Его лицо стало бледным. Он понял — поражение неизбежно. Его будто с размаху ушибли об землю. Так себя чувствовал сам чемпион, когда, будучи претендентом, сдал Фредди Трамперу одну партию из шести. Это было похоже на сильную оплеуху, на издевку, на насмешку от американца, ударившую по эго.       — Шах и мат, — спокойно сказал Анатолий. Арбитр объявил результат: 1:0 в пользу Сергиевского.       Зал взорвался аплодисментами. Журналисты бросились к Анатолию, задавая вопросы, фотографы щелкали камерами. Но он не чувствовал радости. Только усталость. Механически отвечал на вопросы, улыбался, когда это требовалось, но сдержанно, пока его мысли были далеко. Он снова выиграл. И что?       Внезапно он вспомнил слова Трампера, которые тот произнес во время их тренировки за столом в квартире: «Ты играешь не для себя, а для них. Для Молокова, для страны, для всех, кроме себя». Может, Фредди был прав? Как всегда этот чертов глупый, бесстыдный американец был прав и видел его насквозь раньше, чем сам Анатолий успел бы осознать проблему.       Вечером, после одного отложенного по инициативе соперника матча и пресс-конференции, Анатолий, укутавшись в пальто, через улицу перешел в бар гостиницы. Он не хотел возвращаться в номер, не хотел оставаться один, да и вроде как ему полагалось праздновать успешный открывающий матч. Ему нужно было отвлечься.       Заказав коньяк, он сел в угол за барную стойку, едва освещенную, и стал медленно пить, не заботясь о том, чтобы наблюдать за другими посетителями. Все они тоже были с кем-то. Как же прочие примитивные люди раздражали своим счастьем, тем, что были не одни, тем, что пришли со своей парой. Несколько журналистов смеялась в другом углу, даже официанты перешептывались между собой.       — Ты выглядишь так, будто проиграл, а не выиграл, — раздался знакомый голос. Анатолий поднял глаза. Фредди Трампер стоял по правую руку от него, в темно-синем свитере, с небрежно расстегнутым воротом рубашки, держа в руке бокал виски. — Поздравляю с выигранной партией.       — Фредди… — Анатолий повернулся к нему вполоборота, отстранившись от барной стойки. Он ведь здесь по работе? Наверное, за очередным сенсационным репортажем из первых рук. «Чемпион перед лицом провала», ха! — Что ты здесь делаешь?       — Работаю, — американец усмехнулся. — Но я здесь не за этим, — Анатолий кивнул, мол, «продолжай, посмотрим, что придумал». Неожиданно Трампер опустился на стул рядом и жестом попросил повторить оба их напитка. — Прости меня.       — За что же? Правда, если хотел сам забыть, мог просто сказать. Мы же с тобой понимаем друг друга лучше прочих.       — Нет, я не хочу. Не хотел. — Он отпил из вновь наполненного стакана, поморщился от качества подаваемого виски и усмехнулся. — Никогда не признавался в подобном, но я струсил.       — М-да, обычно на тебя это не похоже, — со вздохом Анатолий до конца допил коньяк и отставил рюмку. — Чего ты хочешь?       — Знаешь, давай просто… Начнем сначала?       — Как друзья или приятели? Не хочу, — коротко отрезал шахматист.       — Нет же, как два мужчины, чувствующие друг к другу «что-то». И, если ты снова подпустишь меня к себе, возобновим тренировки.       — Молоков будет на седьмом небе от счастья, — съязвил шахматист.       — Поправка: на девятом. Где тебя искать?       Анатолий тяжело вздохнул. И снова журналист заставил его растеряться. Он и так думал о Фредди беспрерывно, и в Москве, и в Ленинграде, придумывал, что мог бы сказать, если они встретятся, но все равно не подготовился достаточно, чтобы самодовольно задрать нос и отвергнуть Трампера. В его глазах, кажется, плясала искорка, но не такая, как раньше. Фредди не поддавался азарту и не тешил свое самолюбие, придя к шахматисту на «случайную» встречу, а только надеялся на прощение и понимание. Кто еще, как не Сергиевский, мог его понять!       — Пойдем, прогуляемся. Где ты остановился?       — В том же отеле, что испанец. «Русь» на Арт… Артий… Боже! — Анатолий, успевший подняться с барного стула и поправить на себе черное пальто, обернулся на чертыхавшегося американца. — Ты понял… И что еще значит «прогуляемся», по такому адскому холоду?       Мужчины переглянулись, тихо посмеялись и все же выдвинулись в путь по улицам, где Сергиевский два дня назад гулял совершенно один, мысленно проклиная влюбленных. Знали бы они, что теперь могут проклинать его в ответ!