Театральный демон

Утробное рычание доносилось, по ощущениям, со всех сторон. Но на деле Миша знал: это все иллюзия; игра, чтобы запугать и завести в тупик. Адские гончие это любят. Они в принципе любят играть со своими жертвами. А в мире мертвых особо не поиграешь, вот и резвятся себе на здоровье. Смерть (ее, кстати, все почему-то представляют дряхлой старухой, а на деле она — по сути, просто нелепо-худющий скелет, пока не напялит на себя образ поприличнее) хозяйка не очень хорошая. Забывчивая и равнодушная местами к собственным питомцам и подданным. Но Горшеневу это только на руку. Так удобнее воровать у нее из-под самого носа души. Демон резво перескакивает через огромные, торчащие из-под земли корни угрюмых — они все тут такие; как и природа, и виды в целом, — деревьев, а после нагибается, роняя к своим ногам мешок. В нем — штук пять прозрачных контейнеров, бьющихся друг о друга всю дорогу. Из одного из них, кажется, даже доносится скрежет и тихие завывания — неразборчивый лепет. Миша прислушивается; рычание становится приглушеннее. — Ты бесполезно воешь, брат, — посмеивается тихо Горшенев, заглядывая в мешок. — Эти контейнеры не то, что твоих когтей и скрежетаний выдержат. Они и саму гончую до лучших времен придержат! Контейнер поутихает будто бы, лишь донесся до его слуха слабое вопросительное уханье. — Да ты смеешься, что ли? — хмыкает Миша. — Если я в мир живых ее затащу — там и сама Жизнь, и сама Смерть, и сама матушка-Анархия бесполезны будут. Хотя последней, конечно, понравилось бы... В ответ раздается стук. Один, два. Горшенев качает головой и отстраняется, закидывая мешок себе обратно на спину. — У меня как-то жил щенок гончей. Жучкой звали... — будничным тоном начинает вещать мужчина, направляясь вниз по оврагу. Он идет так, обходя грязные лужи, ямы и скелеты каких-то животных, через колючие кустарники и совершенно высохшие растения с деревьями, еще какое-то время, прежде чем рассказы о том о сем и напевание песен себе под нос не прерывает чей-то вой. Не тот, слабый, еле различимый, детский практически, из его мешка. Угрожающий и громкий, где-то неподалеку. Миша цокает языком, ускоряя шаг. В контейнерах снова кто-то шевелится и скребется, будто предчувствуя угрозу. — Не ссыте. Мы уже почти пришли. — успокаивает их Горшенев. — Сейчас немного укачает! И — демон быстро взбирается вверх по склону, хорошенько встряхивая по пути свой груз. Довольно улыбаясь, он затормаживает на вершине и осматривает заканчивающуюся черту леса. У самого подножия выход к воде. Уже отсюда можно почувствовать слабый запах моря и ощутить приятную прохладу. Хотя, впрочем, здесь, в загробном мире, везде одинаково холодно. — Ничего-ничего, переплывем на тот берег — и я разожгу костер. А там, может, и рассвет. — говорит Миша, правда, уже не ясно — самому себе или попутчикам сзади. Не исключено, что они его в принципе не слышат. Но самого Горшенева такие детали несильно интересуют. По спуску он практически едет, скользя ногами по камням, а после перепрыгивает последнюю преграду в виде небольшой канавы и оказывается у берега. Вода — черная, будто смоль; она здесь мертвенно спокойная, штиль царит бесконечно. А по ту сторону, Миша знает, напротив, вода всегда бурлит и берег омывают волны. Каждый раз, пересекая это расстояние, он пытается вглядеться в пространство за кормою и понять, где заканчивается одно и начинается другое, но пока безуспешно. — Харон! — басом проносится над водою его голос, прерывая умиротворенную тишину. Из ближайшего кустарника с шумом, цепляясь крыльями за сухие ветки, вылетает ворона. — ХА-А-АРО-ОН! Горшенев проходит дальше и заворачивает за тростник, опуская мешок и уже таща его за собой по земле. Там, в тени мрачных ив, чуть поодаль становится различим силуэт лодки с восседающим на ней, закутанным в черные одеяния мужчиной. Как обычно, на своем месте. Он любит эти ивы — то ли потому что это одни из немногих деревьев здесь, где еще не опали все листья, то ли... хрен его знает, почему еще. Может, души умерших ему не хочется пугать слишком страшными видами с самого начала. А тут еще, сказал бы Миша, даже симпатично. — Тебе надо перестать так окликать меня. — произносит Харон, когда демон наконец останавливается у самой воды. Голос у него низкий и серьезный; темная длинная борода пущена вниз, а из-под капюшона лишь сверкают черным глаза. Лица под ним не видно, но Миша знает — тот хмурится, здесь скрывать нечего. Харон никогда не улыбается, и это очевидно. У него здесь не самая приятная работа. — Да ладно тебе. — Горшенев усмехается, подходя ближе. Вода холодная, но демон не обращает внимания и закидывает мешок вперед себя, а после быстро запрыгивает на борт и сам. Ему просохнуть — дело пары секунд, если захочет, но он так и оставляет воду с одежды стекать, усаживаясь напротив друга. — Все равно никто не услышит. У тебя тут, типа... мертвая зона. Мужчина сам с себя смеется, звонко ударяя ладонью по колену. Харон шевелится на своем месте, разворачиваясь крупным неповоротливым корпусом в сторону мешка. — Мертвая зона, понимаешь, да? Я хотел сказать, никто, кроме меня, не возвращается. А сказанул... — Сколько в этот раз? — не слушая его, перебивает Харон. — Четыре! — с гордостью объявляет Миша, а после лезет в мешок за контейнерами. Достает один из них и поворачивает к другу. Там, за прозрачной мутной стенкой, находилась душа. Обычно они все разные; разного цвета, размера, формы. Но когда запаковываешь их в клетку, все похожи друг на друга — сероватый сгусток энергии, словно облако или дымка, мечущийся от одной стороны в другую. Вытащи — и вытянется в полный рост, начнет описывать в воздухе круги, а, может, даже какой-то конкретный образ и форму обретет. Многие любят сохранять свой внешний вид, коим были они при жизни. Но не все души помнят, кем они были; не всем так везет, особенно, если слишком долго мотаешься по острову мёртвых. А некоторые и подавно быть собой не желают, и прячутся за образами других намеренно — некогда близких или вовсе незнакомцев. Харон молча подбирает весла и отталкивается, заставляя лодку плыть по стоящей воде. Это тяжело — Горшенев как-то пробовал, но у него не получилось. Поэтому сам по себе Харон высокий, большой и сильный. И похож на громадного медведя. Правда, за суровой внешностью и леденящим взглядом не скрывается в самом деле ничего страшного и жуткого. Миша это понял еще при первой встрече, потому что видит людей (и нечисть заодно) насквозь. Демон улюлюкает со своей новенькой душой, перебирает другие три контейнера, а после отставляет все в ноги, под сидение. Перегнувшись через борт, чтобы рассмотреть что-то за его пределами, Миша едва не вываливается из лодки, но Харон вовремя подхватывает его за край рубашки и грубо оттягивает обратно. Горшенев крутится на месте, а когда снова бросает взгляд на воду, не может разглядеть ничего из-за тумана. В этой поездке так всегда. Все меняется разом — и моргнуть не успеваешь. Выпуская весла, Харон наконец стягивает с головы капюшон, скрывающий его лицо. Здесь, в тумане, уже бояться нечего. Миша и так видел его сотни раз. — Ходят слухи, что гончие стали брать твой след. — говорит он, упираясь внимательным взглядом в демона напротив. — Пустяки! — отмахивается Горшенев. — Они как его берут, так и теряют. В следующий раз я перевоплощусь. У театрального демона есть эффективная способность — менять не столько внешность и лица (обыденность, таким уже никого не удивишь), сколько свою ауру и энергетический поток. Вот тогда хер там этим гончим с их острым нюхом и 200-процетным зрением; там даже всем богам и колдунам тяжело будет найти необходимое. Миша любит всех запутывать; иллюзии — его конёк. Но Харон угрюмо качает головой в ответ. — Нет, Мих. Теперь все серьезнее. Смотри в оба; не дай бог они стражей поставят. — Да брось! Им что, больше стеречь некого? меня одного выслеживать? Где-то у него под ногами начинает ютиться душа, беспокойно стуча в стенку контейнера. Он громко тшикает, запинывая ее обратно под сидение. Харон молча наблюдает за этим, а после убирает спавшие на лицо пряди волос и отводит взгляд. — Она настроена капитально. Можно долго терпеть недосчёт одной-двух душ, но ты стал объявляться чаще, забираешь по несколько за раз, и, что самое главное, интересные ей экземпляры. — Ха! Интересные экземпляры? А ей-то они на кой хрен сдались? Харон неопределенно пожимает плечами и снова хватается за весла, резко сворачивая в сторону. Лодку чуть качает; Горшенев хватается рукой за край, а ногами придавливает мешок к задней стенке. Когда он снова выглядывает наружу, замечает, как небольшие волны плещутся о борт. — Может, она просто припугивает остальных. В любом случае, за тобой ведут охоту. И это глупо отрицать. — течение усиливается, но Харон выруливает в нужную сторону и лодку перестает так сильно мотылять. — Будь осторожен. — Я всегда осторожен. — недовольно буркает в ответ Миша, насупив брови. Это значит, что дальше продолжать этот разговор он не хочет, и признавать вслух правоту Харона — тоже, однако про себя все понимает и над словами призадумывается. Главное, чтобы призадумался он крепко и всерьез, чтобы дум его хватило достаточно надолго и основательно, прежде чем он снова решит что-нибудь натворить или вернуться в мир мёртвых за новой порцией душ. До самого берега они плывут в тишине. Горшенев прислушивается к плесканью волн, высматривая их приближающийся конечный пункт; Харон же снова накидывает капюшон, скрываясь под его тенью, и лишь изредка бросает взгляды на ерзающего на своем месте неугомонного демона. Ему уже привычно перевозить своих попутчиков в полной тишине и напряжении. Они все боятся смерти, все боятся неизвестности по ту сторону — и лишь Миша возится на месте не из тревоги, паники и страха, а от собственной нескончаемой энергии и нетерпения. Харон едва успевает причалить, как Горшенев торопливо вытягивает мешок из-под сидения и спрыгивает с лодки прямо в воду. Здесь она ему уже по колено, плещется вокруг и волнами выносит ближе к берегу небольшие косячки маленьких рыб. Только-только светает; предрассветные сумерки мешают Мише сориентироваться, в какую сторону идти. Харон, нахмурившись, мрачно смотрит ему вслед. Когда демон, путаясь в водорослях, чуть тормозит на месте и матерится себе под нос, он все же говорит напоследок: — Я думаю, тебе нужно найти способ спрятаться... или сбежать. Горшенев оборачивается на него, хочет что-то сказать в ответ — то ли послать далеко и надолго, то ли спросить, куда он ему предлагает спрятаться, но Харон уже уплывает обратно, растворяясь на горизонте, возможно, даже не по-настоящему, а лишь пытаясь скрыться от его глаз. У берега он всегда старается становиться невидимым — хотя это и бессмысленно для глаз многой нечисти и полных еще жизненной энергии людей. Харон не может быть заметен тем, кому еще не суждено, как и забрать кого-то по ошибке; только если сердце не стучит, или стучит искусственно. Миша вздыхает, отворачивается и что-то недовольно бубнит себе под нос, выходя на берег. Его уже не так сильно радует пополнение в ряды его новой постановки — бессмертные души, навсегда обреченные играть одну и ту же роль, привязанные к стенам демонического театра. — Спрятаться, сбежать... — повторяет он, будто пытаясь распробовать слова на вкус, проникнуться смыслом, заставить их материализоваться. Горшенев с шумом роняет тяжелый мешок душ себе под ноги и выуживает из кармана сигарету. Закуривает, садясь прямо тут же, на мокрый песок, и поднимает взгляд к светлеющему небу. С первой же затяжкой ему в голову приходит одна навязчивая мысль.