Грядктобер

Первые недели пахли сыростью, гнилью и страхом. Мамой, мамой и еще молоком, всего на несколько часов в самом начале, но это запомнилось сильнее, чем подвалы в помоях. Светящийся шар в руках у смеющегося подростка пах озоном и опасностью, а после яркой вспышки все вокруг пахло паленой шерстью, болью и металлическим. Высокая рыжая женщина и ее зверь, заглянувший в щель около забора, куда удалось очень удобно забиться, пахли теплом, спокойствием и обещанием. Большой деревянный стол, руки женщины, все вокруг пахло дубом, немного — пылью, очень много — теплом и шерстью разных других зверей, их было почти бесконечно. Ноздри особенно щекотал ментол и пряное от пара из деревянной миски, и снова металлическое, совсем близко, от собственной лапы, но уже не пугающее. В пространстве, отделяющим от мира решеткой, пахло мясом (не тухлым, свежим) и деревянной стружкой, выстилающей пол. Мир за казался большим и пугающим, как мир улицы —из подвала, но ничем страшным вокруг не пахло. Великан пах солью — как потом и морем (чем-то, что назвалось бы морем, если бы он знал), девочка — пеплом, молодая дама цветами и чем-то обволакивающе-холодным (призрачным), точно также пах и мужчина, державшийся поодаль. Еще один, странный, пах отчаянием и совсем тонко — сладким (пудрой, белилами, клеем для парика). Вблизи великан пах солью и решимостью. Пустые коридоры с бликующими странными стенами совсем не пахли живыми существами, только брошенностью. На самом деле, великан пах вот этой огромной водой, у которой нет краев ни в какой стороне! Корабль пах мокрым деревом, корабельные люди — чем-то вовсе не определимым. Девушка-птица-зверь пахла как своя. Это было почти также хорошо, как запах мамы, это значило, что самое безопасное место в мире теперь рядом. Девушка-птица-медведь в бинтах пахла совсем не хорошо, слишком как железо и мертвая, девочка-пепел пахла спокойствием и надеждой, и все, что можно было сделать, ждать. Спящая, своя тоже начинала пахнуть спокойствием. Великан, пришедший посреди ночи, пах металлическим, яростью и истощением. Сильнее всего — сожалением. Их новое место было на суше, и беспокойство других пахло сильнее самой спокойной девушки-птицы, как к ней не жмись. Будущее пахло неизвестностью.