Грядктобер

Восьмилетний Гвидо клюет над столом носом уже второй час. Перед отбоем он честно пообещал маме, что «уже почти что спит», а потом зажег припасенную с кухни свечку, разложил запрятанные в тайнике под кроватью мятые исписанные пергаменты и уселся творить. Времени оставалось всего ничего, а сотворить нужно было серьезное — закончить поэму на мамин день рождения. Идея поэмы родилась всего три дня назад и казалась идеальным вариантом подарка — серебряные монетки, которые выдавались родителями ежемесячно, нечаянно потратились на ярмарочные сладости на прошлой неделе, а на флейте Гвидо уже играл на прошлый праздник. Можно было попробовать написать мелодию, конечно, но сочинение музыки почему-то казалось Гвидо более сложным, чем складывание слов. Слова — вот же они, понятные, используются все время, всеми. Гвидо говорят, он начитанный, это значит, что грамотно писать ему даже легче, чем другим, так объяснял папа. Все должно быть легко, кажется, но на деле почему-то выходит сплошная глупость. Маме хочется сказать много: про то, что она красивая, добрая и самая-самая, и что Гвидо любит ее очень сильно. Рифмы, придуманные днем ранее, кажутся дурацкими и простыми, а строчки выходят разными по длине. Гвидо знает, что в мелодии и в стихах ритм должен быть одинаково стройным, но сложить его не получается, как ни старайся. Гвидо со злости рвет пергамент пером, чиркая по уже высохшим строкам и размазывая свежие. Мама приоткрывает дверь в комнату совсем бесшумно. — Милый, — ее голос звучит обеспокоенно, но строго, — мы договаривались не так. Что за срочнее дела вместо сна? Завтра с утра у тебя занятия. — Мама! — Гвидо не хочет наказания, но и оставаться вот так, совсем ни с чем, не хочет тоже, все равно не уснет теперь, он точно знает, — мне надо закончить, мам! Это важное! Это тебе! Женщина подходит к столу решительно, Гвидо и пискнуть не успевает, не то что прикрыть свой литературный позор. — Могу ли я взглянуть, что срочное делается моим сыном посреди ночи в мою честь? — Не надо, — Гвидо хмурится и складывает руки на груди, но от стола отодвигается, давая заглянуть себе за плечо, — это ужасно очень. Я думал тебе подарок написать. На день рождения. Гвидо зажмуривается даже, чтобы не смотреть, как мама будет смеяться над неряшливыми обрывки листов, но не слышит шуршания пергамента. — Мой хороший, — Гвидо чувствует, как его обнимают, гладя по волосам, и позволяет одной слезе щекотно скользнуть по щеке, — все, что ты сделаешь для нас с папой, мы будем любить и ценить, как любим и ценим тебя, милый. Стихи складывать не каждому под силу, но раз уж ты начал в столь юном возрасте, из тебя выйдет отличный поэт. Только отличные поэты должны спать по ночам, чтобы идеи самых красивых строк успевали им присниться.

***

Почти тридцатилетний Публий, выхватив пять минут в одиночестве, правит черновик Страхоморры летящим почерком. Он знает, что вышло весьма удачно, но хочется довести некоторые места до идеала, просто, чтобы и великан, и Перепелка, и прекрасная баронесса были поражены от начала и до конца. Публий не знает еще, что с ними будет дальше и будет ли, но сейчас ему хочется передать каждым словом — он ценит. Правда.