Любовь делить на смерть

Забини никогда не влюблялся. Это было даже странно, при его-то особой натуре, лёгкой, незамутнённой предрассудками и стереотипами о мужественности, чистоте крови и прочем, что так яростно вколачивали в головы отпрыскам члены семей «Священных двадцати восьми» поколениями. Всё дело было в воспитании: его мать была поистине удивительно прекрасным человеком. Она никак не могла сойтись с мужчинами, они то появлялись, то пропадали, частенько оставляя ей львиную долю имущества. Она была свободной. От общественного мнения, от мнения родственников, кого угодно. И она бесконечно любила своего сына, так что не смела ограничивать. Эта невероятная женщина позволяла ему всё. Тусовки? Дом свободен в выходные, эльф свободен для запросов пьяных подростков. Татуировки? Вот список салонов, где их делали знакомые. Пирсинг? Где угодно, и «- Как тебе идёт эта серьга, я хочу такую же.» Забини нравился девушкам, девушки нравились Забини. Он умел быть обаятельным, обходительным аристократом. Умел быть веселым душевным парнем с курса постарше. Знал, как сделать девушке приятно. Его личная жизнь была словно соткана из флирта, подмигиваний, случайных поцелуев и случайного секса. Или почти случайного. Но он никогда не думал о чём-то серьёзном. Возможно, на этом также сказался пример его матери. В общем, любви Забини не знал. До вечера 19 сентября, когда девушка, на которую он от скуки поспорил со своими однокурсникам, поцеловала его. Сама. Пьяная, весёлая, свободная. Живая. Она на первый взгляд ничем не отличалась от остальных девушек. Но было что-то цепляющее в этом поцелуе. Вечно с книгами, вечно в форме, вечно в учёбе, Гермиона Грейнджер внезапно открылась ему с самой неожиданной стороны. Уже потом, проводя с ней вечера в библиотеке, Блейз прочувствовал её целиком. Её тягу к знаниям, то, как она горела любым своим делом, будь то доклад по Зельям или личное исследование гоблинской истории. Гермиона действительно была очень умной, но при этом она была живой. Интересной. Она говорила увлекательно, с ней хотелось окунуться в книги, увидеть мир её глазами. Иногда она читала ему вслух что-то из маггловской классики. Он с глубочайшей нежностью наблюдал, как чутко реагирует её душа на искусство, когда она смеялась, не в силах сдерживать восторг от забавных сцен, когда в уголках глаз собирался бриллиантовый блеск слёз, пока сбившийся голос рассказывал о чём-то трагичном или наоборот, таком трогательно-нежном. В такие моменты он думал, как хочет проводить с ней вечера вот так каждый день своей жизни. Слушая маггловских писателей, ласково касаясь её волос, упиваясь её открытостью. Часто он думал о ней, засыпая в спальнях Слизерина, и всё не мог взять в толк, как её самые близкие друзья ещё не распознали в ней то чудо, какое видит он. И как никто из них до сих пор не вцепился в неё. Потому что Блейз хотел только этого: взять и никогда больше не отпускать от себя эту удивительную девушку. Конечно, она не отвечала на его чувства. Парень часто задумывался о том, что он может ей предложить. Быть с ним значило быть в светском обществе, пусть Блейз и ненавидел это, он был его частью. Быть с ним значило быть с тем, кто годами оскорблял её, унижал. Завидовал. Забини не был глупым, не был скучным, но всё же не видел в себе ничего, что могло бы откликнуться тонкой душе Гермионы. Он понимал, что не заслуживал её и никогда не заслужит. Однажды вечером Блейз написал матери письмо. Она всегда его понимала, всегда с готовностью слушала и давала советы. Это было ещё одной чертой, выгодно отличающей её от женщин высшего общества. Парень рассказал ей о своих чувствах, стараясь не вдаваться в детали, и женщина предложила пригласить Гермиону отпраздновать с ними рождество. Эта идея охватила разум Блейза, но он понимал, что скорее всего, это останется в его мечтах. Он практически сразу отказался от спора и попытался забыть это, как страшный сон. Но она стояла перед ним, бледная, растерянная, и задавала самый неудобный вопрос в его жизни: - О каких деньгах говорил Пьюси? Забини сначала не понял, о чём она. Вопросительно поднял бровь и широко улыбнулся. - Он попросил передать тебе, что не будет возвращать деньги. Извини, возможно, я лезу не в своё дело, но… Блейза словно вывели нагишом на мороз. Она знала. Ещё не понимала, что именно, но она была слишком умной, чтобы в конце концов не сложить два плюс два. Пришла пора признаваться. Даже если это означало навсегда забыть о совместном Рождестве и уютных вечерах до конца жизни. Парень сделал глубокий вдох и решил «оторвать пластырь»: - Около месяц назад я поспорил. На тебя. Он видел, как в шоколадных глазах просыпается понимание. Как Гермиона приоткрывает рот, наверное, чтобы высказать всё, что думает. Но она так и замерла. Почти испуганная, расстроенная. Такая красивая… - Понятно… - Это в прошлом, я отказался от спора после твоего Дня рождения, - слабая, но всё же попытка спасти хотя бы их дружбу. Гермиона не смотрела на него. Не кричала, и на её лице не было обиды или злости. Словно она… Ожидала. Конечно, она не удивилась. Она не знала его. Видела лишь слизеринца, хитрого, вредного, весёлого. Это ведь он предложил сварить оборотное зелье, чтобы подшутить над однокурсником. - Нет, ничего. Сочувствую, - улыбнулась? - Сколько ты проиграл? - Немного. Я не мог продолжать участвовать. Я не хотел этого, правда. Снова улыбнулась. - Я не злюсь, не переживай. Он выдохнул почти с облегчением. - Ты искала меня? Зачем? Сердце Забини сделало кульбит, когда он услышал, что Грейнджер стоит под дверью гостиной и просит его выйти. Но сейчас он чувствовал только вину. И нежность. «Я не достоин её.» - Я хотела предложить, - она слегка запнулась, - сходить в библиотеку сегодня. Не хочу идти на вечеринку, а друзья так просто не отстанут. Вечеринка. Малфой так ничего и не объяснил, просто сбежал, так что Блейзу предстояло выкручиваться самому. Появиться на вечеринке, но не дать появиться там Грейнджер. Только так они отстанут. - Извини, я уже обещал пойти. Ты можешь солгать, - он улыбнулся. Гермиона разочарованно выдохнула. Забини обратил внимание на её неожиданно болезненный вид: бледность, синяки под глазами, искусанные губы. «Что с ней происходит?» Сердце болезненно сжалось. - Ничего, я попрошу кого-нибудь другого. Или прийду. Ты ведь будешь там с начала? Ему показалось, что в голосе сквозила надежда. Гермиона Грейнджер надеялась, что он там будет. Сердце снова сделало сальто назад. А потом вперёд. К чёрту всё. - Да, мы могли бы пойти вместе. Я сделаю всё, чтобы скрасить твой вечер. - Так уж и всё, - она хитро улыбнулась. Хитро, но вымученно. - Я к твоим услугам, Грейнджер. *** Малфой сидел в своём кабинете, уткнувшись в книгу. Суббота. Вечеринка. Сможет ли Забини защитить её? Драко пожалел, что так спешно бросил друга. И Гермиону. Возможно, Блейз собирался объявить её своей. При мысли об этом стало тошно и горько. Драко встал и прошёлся по комнате, массируя виски. Почему его вообще это волнует? Грейнджер была самой обычной девушкой. Не самая красивая и утончённая, не любительница веселья и острых ощущений. Она не была сексуальной, не вела себя как девушка. Но в её душе было место состраданию и прощению. Любви. Честности. Драко почти всегда был один. Он знал любовь и нежность матери, контрастирующие с жесткостью его отца. После войны его одиночество стало вечным спутником. Единственным, можно сказать. Да, рядом был Блейз. Часто — Тео. Драко доверял им почти как себе, был благодарен за бесконечную поддержку, но душа требовала другого. Заботы, ласки. Любви... Всё это он пытался компенсировать сексом со случайными девушками и вниманием Пэнси. Он купался в её извращённой, показушной и неискренней любви, не имея других вариантов. Поглощал её до капли. Впитывал, как губка, в надежде хоть немного утолить душевный голод. Заполнить пустоту внутри. А Гермиона… Она не стремилась прибрать его к рукам, приобщиться к его статусу и деньгам. Не пыталась соблазнить и рассказать потом подругам, что трахнула самого Малфоя. Возможно, конечно, ей было бы стыдно о таком говорить. Но в библиотеке она смотрела на него тем взглядом, который он помнил лишь от матери. Без ненависти, без зависти. Без похоти. Она прощала его, верила в его невиновность. Верила, что он мог быть хорошим человеком. И сколько же в ней было нежности, непонятной, загадочной, но такой тёплой, укрывающей с ног до головы словно мягкое одеяло. Один глоток — и уже не отказаться. Драко хотел прислониться губами к ней, к источнику долгожданного умиротворения. Только она оказалась способной заполнить его пустоту. К несчастью, не только его.