Защити меня

Лёгкий августовский ветерок задул в открытую балконную дверь едва пожелтевший лист. Юноша поднял его с пола, попутно закрывая дверцу: летние вечера становятся всё холоднее, напоминая о неминуемом приходе дождливой поры. Листок был практически идеален. На свой слабенький глазомер биолога-самоучки тот смог определить в нём клён. Острые кончики едва загнулись, но это вовсе не портило его красоту. Дазай аккуратно положил листик в блокнот, возвращаясь в тёплое кресло у окна. Осаму любил осень. Его завораживал ворох разноцветных листьев под домом, мягкие лучи, бегающие солнечными зайчиками по тёмным стенам комнаты, тёплые дожди, которые заглушали ссоры. Крики. Послышался звук битого стекла: скорее всего, разбилась очередная бутылка. Осаму уверен, что это был отец. — Всё…всё это твоя вина! — слышится громкий плач матери, и юноша даже знает, о ком идёт речь. На стеклянную поверхность падают первые капли. Осаму фокусирует взгляд на дверце балкона, замечая своё отражение в нём. Казалось бы, вполне себе миловидное личико. «Хотя, кого я обманываю?» — подумал юноша. Обладая совершенно ничем непримечательной внешностью — возможно, можно даже сказать, уродливой: странный нос, не то ровный, не то едва закругленный, абсолютно симметричный разрез глаз — поэтично было бы назвать их цвет шоколадным, словно горячий какао в спокойный пасмурный день — не то карий, не то чёрный, — и абсолютно пустой. Почему пустой? Потому что взгляд его удушливо-безразличный, словно ледяной океан в шторм — лёгкие заполняет холодной водой, внутренности скручивает в тугой узел, а кончики пальцев словно заменили свинцовыми. И каждый раз, смотря в свои же глаза, безразлично и с лёгкой насмешкой глядящими на него в ответ, хочется с громким треском разбить дверцу, чтоб маленькие кусочки разлетелись по всей комнате. «Что, тебе уже не так всё равно?» — спросить, глядя в один из осколков — взор всё тот же, но теперь задорные искорки почти что сводят с ума. Говорят, у Осаму заметны мешки под глазами. Бо́льшая часть говорит это с целью задеть, другие — мягко и заботливо. Второй вариант Осаму не слышал ни разу. Всеми фибрами души (правда, крайне редко) зарождается желание учиться. Но остальное время… В остальное время у Осаму на душе — так он называет место где-то около солнечного сплетения — словно болото. Болото, в котором тонет тяжеленный булыжник. А он к нему привязан. Осаму уверен, что постоянно драматизирует. Почему? Потому что быть такого не может. Бывают беды и похуже его — почему же так паршиво? Вся его жизнь — учёба. Вот только каков с неё прок? Будущее, всё ради будущего. Только будущего у Осаму нет, в этом он перманентно уверен. Для него оно туманно-чёрное — однозначно, процент успешности где-то на дне. Учёба — вклад в будущее. Какой же вклад должен сделать он, чтоб перестать сомневаться? Он хочет, правда хочет волноваться, учиться, активно участвовать везде, где только можно — но ему всё равно. Всё равно до ломки — это не лень. Лень преодолеть проще простого, уж Дазай-то знает. Дождь усиливается — капли мерно отбивают свой ритм, Осаму давно сбился со счёта. — Это ты его уродила такого! — слышится отцовский рёв, и юноша устало прикрывает веки. Все реплики, словно заученные: каждый день Дазай слышит одно и то же. Хочется закрыть уши, закричать, что есть мочи, но тот просто подходит к стеклянной дверце, отворяет её тихо-тихо, чтоб на любой признак жизни сюда не прибежали родители, и выскальзывает на балкон. Осаму не может назвать дом старым: красивая кирпичная постройка возвышалась в одном из спальных районов Йокогамы. Из комнаты Дазая открывался отличный вид — под самими окнами находился небольшой сквер с десятком лакированных лавочек; чуть дальше можно было увидеть крышу школы — здание было действительно величественным, состояло из трёх корпусов и пяти этажей. В своё время Осаму пришлось изрядно попотеть, чтоб поступить именно туда: маленькому шестилетнему мальчику твердили о том, что такой глупый ребенок ни за что не напишет вступительные экзамены. Дазай получил высший балл. Из мыслей юношу вывел громкий скрип. Резко повернув голову, он увидел, как дверца соседнего балкона начала открываться. Первая мысль Осаму: спрятаться. В мгновение тот присел на корточки, хватаясь за железные прутья перил — самого Дазая не видно, зато Дазаю видно всё. Утром Осаму слышал диалог родителей: в пустующую квартиру будут заселяться. Совсем недавно хозяйка мирно умерла от благородного возраста, — время не щадит никого, — и родственники решили сдавать квартиру. Юноша ждал семейную пару. С таким ма-аленьким противным карапузом, чьи крики тот будет слышать каждое утро в силу тоненьких стен. Или пожилую даму. Обязательно, с упитанным пушистым шпицем, после которого все брюки будут в белой шерсти. Осаму не ожидал увидеть копну ярких рыжих волос, обладатель коих выудил длинную сигарету из картонной пачки, глубоко затягиваясь. На вид юноша был не старше самого Дазая — лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Неужели студент? Глядя на острый профиль незнакомца, Осаму прытко проскользнул к приоткрытой балконной двери — он сам ещё не понял, зачем прячется. Дазая всегда напрягала непозволительная близость двух балконов: при желании, можно было просто перекинуть ногу через перила, тут же оказываясь в квартире соседа. Пожилая дама крайне редко выходила на балкон — Осаму думал, что она предпочитала променад по парку. Терпкий запах табака тонкой дымкой начал проникать в комнату. Захлопнув дверцу, юноша рухнул обратно в кресло, наблюдая за новым соседом. Интересно, как он попал в этот район? Ближайшее учебное заведение — школа, в которую ходит сам Дазай. «Вероятность того, что новенький попадет именно в «А» класс, крайне мала, при том, что он мой одногодка», — раздумывал тот, не сводя взгляд с точечного профиля. Юноша выглядел растерянным — вместе с терпким запахом табака от него веяло меланхолией и разочарованием. Радужки устало скользили по горизонту — где-то там видна тихая водная гладь. «Интересно, о чём он думает?» — на этой мысли юноша резко себя отдернул, отводя взгляд к стенке. «Глупый, глупый Осаму, — усмехнулся тот, — он не стал бы с тобой общаться, даже если бы ты валялся в ногах, умоляя об элементарном приветствии. Посмотри на него, а теперь на себя», — взгляд упал на стеклянную дверцу, поверхность которой была почти что зеркальной. Два тёмных омута уставились на Осаму во мраке комнаты. «Вот видишь! Ты не достоин его общества!» — судорожно выдохнув, он снова отвёл взгляд, вслушиваясь в подозрительную тишину. В раздумьях Осаму не заметил, что в квартире действительно стало тихо — пропал противный гул телевизора, который отец никогда не выключал; пропали всхлипывания и причитания матери; нет даже звона посуды. Тихонько приоткрыв дверь, он мягко переступил порог — босые пятки обдало холодом. «Видимо, на кухне открыто окно». Пройдя пару метров, Осаму увидел приоткрытую входную дверь — однозначно что-то случилось. Быстрым шагом преодолев несколько метров до кухни, он замер в проходе: на полу лежала маленькая фигурка матери, раскинув руки в стороны. Подбежав ближе, Осаму упал на колени, не обращая внимание на тупую боль в костях. — Это я виноват… Не услышал, не заметил… — судорожно шептал тот, утирая тоненькую струйку крови белым кухонным полотенцем. Уложив мать на старенький диван в гостиной, тот немедленно обработал рану: в этот раз отец толкнул достаточно сильно. — Я отвлёкся… Нельзя было отвлекаться, нужно было вслушиваться, — шептал Осаму, утирая тоненькие дорожки слез с горящих щёк. Гроза за окном усиливалась: капли отбивали чечётку, стекая по выступающим камням и крышам. Захлопнув настежь открытое окно, Дазай набрал целый стакан воды и, едва не споткнувшись, быстро преодолел расстояние до гостиной, практически заливая жидкость в мать. Мокрое полотенце становилось теплее: лоб матери горячий. «Жива… она жива, всё в порядке». Подавившись жидкостью, она слабо убрала от себя стакан. Осаму поставил его на тумбу, глядя в приоткрытые глаза матери. — Сын? — хрипло спросила она, убирая со лба самодельный компресс. От неё жутко пахло спиртом — Осаму терпеть не мог запах перегара, из-за чего невольно сморщил носик. — Где твой отец? — Ушёл, — шепнул Осаму. — Это ты виноват! — выдохнула женщина, обратно закрывая глаза. Видимо, боль в затылке всё ещё не прошла несмотря на то, что юноша остановил кровь. — С глаз моих долой! — прошипела та, наблюдая за тем, как Осаму молча встаёт, тихонько прикрывая за собой дверь. Буря утихала. Капли падали всё реже и мягче, не давая сосредоточиться на мерном постукивании. В открытое окно уже не залетали едва пожелтевшие листы с близ стоящего клёна: ветер сошёл на нет, а прекрасный юноша, чьи волосы так и напоминали икебану из красивейших листков, уже давно ушёл, оставив после себя лёгкий шлейф горьких сигарет и отчаяния. Так нравилось называть этот запах Дазаю. Тучи постепенно расступались: высоко в небе величественно красовался полумесяц, окруженный россыпью звёзд. Входная дверь хлопнула, послышались тихие разговоры со стороны гостиной, и глаза Осаму постепенно налились свинцом, погружая в тёплый мрак сновидений.

***

У Осаму вошло в привычку наблюдать. Он не чувствовал себя жутким сталкером или маньяком-преследователем, нет. Думалось ему, что, скорее, он — посетитель галереи. Его новый сосед словно сошёл с картины времён ренессанса — острый точечный профиль, тонкие длинные пальцы и прекрасная копна огненных волос. Каждый раз, наслаждаясь тишиной, — бывает такое лишь тогда, когда оба родителя на работе, — Осаму любил собирать листы. Третий этаж удачно доставал до верхних ветвей многих деревьев, и благодаря сильным ветрам юноше удалось собрать целую коллекцию. С каждым днём они становились всё ярче — тускло-зеленый превращался в жёлто-оранжевый, завораживая взор. Некрасивые и тёмные Осаму без зазрения совести выбрасывал. Неосознанно блокнот превратился в маленький сборник ассоциаций с загадочным соседом. Выходил на своё излюбленное место Дазай лишь тогда, когда рыжеволосый юноша заканчивал созерцание видов. Нельзя было сказать точно, когда он выйдет в следующий раз — Осаму не хотел попадаться на глаза, и отчаянно пытался понять, когда тот любит посидеть на железных перилах. Единственное что смог подметить юноша — рыжеволосый любит наблюдать закаты. Осаму и сам их любил — оставались считанные дни до сентября, и к вечеру закатное небо сливалось с пёстрыми пейзажами деревьев. Красный, жёлтый, коричневый — всё смешивалось воедино в мягких закатных лучах. Сегодня последний день относительного покоя Дазая. Он не считал себя интровертом, нет-нет! , но и к экстравертам не относил. Сказать по правде, он вообще ни с кем не общался. Отношения в классе не задались с самого начала — в первых классах Осаму считали выскочкой. В то время Дазай был гиперактивным ребёнком — рот не закрыть. Отстаивание своего мнения было частью характера, но среди маленьких детей нормой были потасовки и громкие споры. — Это же дети, — добродушно говорила учитель младших классов, глядя на подбитый глаз Дазая и вывихнутые пальцы оппонента. В средней школе его прозвали заучкой. Нет, Осаму не был тем самым ботаником с огромными круглыми очками и вечным учебником по химии в руках. Дазай действительно любил читать. Был жаркий летний день, итоговые экзамены. Юноша любил узнавать что-то новое — лишь заумные строки могли остановить поток навязчивых мыслей о бытие. Осаму не был жадным — и без того, за то, что постоянно давал списывать, огребал от учителей. В тот день был сложнейший тест по литературе — Мори-сенсей был крайне требовательным преподавателем, дисциплине на его уроках мог позавидовать любой. После воспитательной беседы — которую, Осаму был уверен, он заслужил — тот выбрал тактику игнорирования. Один раз они могли подготовиться к тесту, ведь так? Середина пары, гробовая тишина — лишь стрелка часов оглушительно громко отсчитывает секунды. Осаму скептично осматривает вдоль и поперек исписанный лист. Под недовольные взгляды одноклассников тот встаёт, быстрым шагом доходя до преподавательского стола. — Уже написал? — удивленно приподнял очки Огай, принимая работу. — Молодец, Осаму, работа на высший балл, — промолвил тот после пяти минут общего осмотра творческого задания. Писать Дазай любил. Строки из-под его руки исходили длинные и поэтичные, некоторые могли обремениться раздумьями о бытие людском, другие же были легки, словно ветерок. Под недовольные взгляды одноклассников он вернулся на своё место. — Ну и жлоб, — прошипели где-то с задних парт, но юноша упорно игнорировал неодобрительные взгляды, погружаясь в мир фантастики Рея Бредбери. Прозвенел звонок — ученики резво подскочили со своих мест, складывая листочки в ровную стопку. Все знали, что после звонка Мори не принимает работы: хоть в ногах валяйся да умоляй — не бывало исключений. Прижали Осаму почти сразу. — Что тебе, жалко было что ли? — пропищала одна из девчушек, что постоянно пользовалась добротой Дазая. — Я не обязан всё время писать за вас работы. Мой труд тоже чего-то сто́ит, — ответил тот, буквально цитируя Огая. Домой Осаму вернулся в синяках. Спина, руки, шея, предплечья были жестоко искалечены подростками. С чего всё началось? Один росленький парень, кажется, его звали Тадао, вынес в полупустой коридор журнал с выставленными оценками. Это был последний урок — второй корпус пустовал. — Глядите! — воскликнул он, открывая сегодняшний лист. В столбик были выставлены «30», у кого-то было «53». Лишь напротив имени Дазая красовалась размашистая «100». Осаму бросил взгляд на раскрытый журнал — он не был уверен в своей оценке, но чувство гордости за себя начало теплиться где-то в груди. Зацепившись за ту самую «100» в верху списка, Дазай улыбнулся, — совсем чуть-чуть, — это было очень приятно. Бессонные ночи за десятками классиков не прошли да́ром. В венах забурлило желание сделать что-нибудь ещё, подготовиться к следующему занятию, выучить поэму — не важно. — Тебе весело? — спросил кто-то из компании мальчиков. — Ему с нас смешно, вы посмотрите! Осаму били. Сначала учебником по голове, в качестве профилактики. — Умник нашёлся! Твоим огромным мозгам не помешает встряска, — слышались смешанные голоса. Им было смешно, когда Дазай просил прекратить. — Видели бы вы, как он вырисовывал ровненькие иероглифы на листе! — воскликнула девчушка с низшим баллом. — Ты у нас правша, да? — спросил кто-то перед тем, как больно ударить по руке. Пальцы жутко болели, голова раскалывалась, а подростки раззадоривались. — Из-за тебя мои родители устроят взбучку дома! — крикнул тот же Тадао, отвешивая подзатыльник. — Мне не видать ноутбук на день рождения из-за грёбаной двадцатки по литературе! — воскликнул его друг, пиная Осаму в ногу. Домой юноша возвращался потрёпанным. — Что случилось? — спросила мать на входе. — Повздорили с одноклассниками, — ответил Осаму, снимая порванный пиджак. — Как? Почему? — спросил отец, оценивая повреждения на рюкзаке. По началу юноша не чувствовал вины: Мори заверил ученика, что каждый труд чего-то стоит, и нельзя так просто делать работу за всех. Но с каждым ударом одноклассников закрадывалась мысль: «Мне ведь действительно было не сложно… Почему я этого не сделал?». Чем ближе к дому Осаму подходил, тем сильнее понимал — правду рассказывать совсем не хочется. Совестно и стыдно было ему, когда мать заботливо прикладывала что-то холодное к огромной гематоме на ноге. Врать отцу — гиблое дело. Двенадцатилетний Дазай не любил врать. С горем пополам тот рассказал о произошедшем. Всё время отец хмурился, поглядывая в открытое окно. — Ну, Осаму, зубрил не любят. А жадных зубрил так вообще, — в итоге сказал тот. — За дело получил, ещё и пожаловался. Нехорошо так поступать, — и вышел из кухни, оставляя подростка наедине с компрессом. Одинокие слезинки упали на перебинтованное запястье — кто-то неудачно зацепил его чем-то острым. «Мне…мне ведь было не сложно, — всхлипнул Осаму, — я должен был помочь». На следующий день одноклассники смеялись и скалились, когда Осаму передавал очередной лист с решёнными задачами по геометрии. — Смотрите, как шёлковый! — хихикнула девочка с розовыми волосами. Тихие смешки прервал громкий стук на учительском столе — Эдогава-сенсей хоть и был лоялен к ученикам, дисциплину любил. Осаму, расписав каждому подробное решение задач — Ранпо не поленился сделать разные варианты для всех сорока учеников — не успел написать свои. — Дазай-кун, подойдёшь после уроков? — спросил сенсей, глядя на полупустой лист. Осаму пришёл — весь измотанный и уставший, едва успев сдать собственные работы. — Почему твой лист пуст? Ты не понимаешь, как это решать? — спросил преподаватель. Дазай молчал. Почему? Потому что жаловаться — плохо. Ябед никто не любит. Заучек никто не любит. Лучше просто молчать. — Что ж, ладно, — после продолжительного молчания сказал учитель. — Твой балл самый низкий в классе — двадцать три я притянул за уши. Плечи Осаму опустились, нижняя губа задрожала. Глаза застелила пелена слёз — обидно и больно было на душе подростка. — Это всё, можешь идти, — сказал тот. Ранпо был проницательным — он знал, что у всех был высший балл не спроста — один конкретный человек постарался. Тогда преподаватель был уверен, что эта ситуация натолкнет Осаму на правильное решение. Домой юноша возвращался медленно. Он не знал, как отреагируют родители: будут злиться, или же наоборот, похвалят. «Если бы…если бы я думал быстрее, то успел бы написать и себе», — подумал тот, переступая порог квартиры. Осаму никогда не был альтруистом. Не было радости и вознесения от помощи окружающим — он всего лишь избавлялся от тяжёлого груза на душе. — Двадцать три балла?! — воскликнула мать, хватаясь за сердце. — Какой ужас! — Наш сын ещё и глуп, — досадно хмыкнул отец. — Стараться нужно лучше! Читаешь всякую непотребность вместо школьной литературы! В тот день с полок Дазая пропало много книг. Его любимая фантастика была заменена пособиями по тригонометрии, а вместо философии стали толстые учебники по химии. К концу месяца Осаму писал быстрее. Почерк испортился самую малость, и он каждый раз бил себя по рукам, когда вновь выходила кривая линия. «Я неправильный… Глупый… Медленный», — думал тот, выбрасывая очередной лист с кривыми символами. Голова бухла от количества знаний: за месяц Дазай выучил вдоль и поперек четыре пособия по геометрии. На следующем занятии он получил «100». Осаму не железный. Когда в очередной раз его избили за, якобы, специально сделанные ошибки в расчётах, он решил, что этого недостаточно. Такой неправильный, неполноценный, эгоистичный человек должен получать наказание. В тринадцать Дазай впервые взял в руки лезвие. Боль и отчаяние разрывало грудь. «93» — не высший балл, он мог лучше, он мог постараться, мог, мог, мог… Осаму полоснул запястье слишком глубоко. Голова начала кружиться, в глазах темнеть — больно приложившись затылком о кафельный пол, тот отключился, на периферии сознания слыша громкий крик матери. Что-то жутко светило в глаза. Ощущение, будто на лицо юноши направили сотни прожекторов, и поместили в морозильную камеру — холодно и больно. Глаза открыл в палате. «Я жив», — промелькнула мысль, когда тот встретился взглядом с грустными глазами матери. «Несчастный случай. Порезался острым предметом», — гласила подпись врача в мед-карте на выписке. — Нож неудачно упал, всякое бывает с детьми, — пожимал плечами отец, забирая из рук Осаму сумку с одеждой. Перебинтованное предплечье болело долго. Осаму считал, что заслужил это. «Я должен испытывать боль… Это правильно. Так должно быть. Я заслужил это», — повторял он себе, забинтовывая второе запястье. Теперь на руках не было видно страшных гематом и ссадин — по началу Дазай носил их, ссылаясь на швы, а после родители решили, что это часть стиля сына. — Разные бывают подростки. Спасибо, хоть не гот, — сказала однажды мать. Был холодный зимний день. За окном уже которую неделю бушевала метель — сугробы доходили до роста взрослого человека, пальцы жутко леденели на страшном морозе. Осаму заболел. Голова болит так, словно его сутками били о бетон; дышать было невозможно — лёгкие пекло, как от кипятка, а нос заложен, больно пульсируя на переносице. В ушах гудело, Дазай любил сравнивать это с белым шумом — так же противно и однотонно. Было холодно. Солнечное сплетение сковало воском, не давая нормально функционировать. Осаму вяло собрался, напялив на себя всё самое теплое. «Не так уж мне и плохо, — думал тот, шагая к высокому зданию, — люди как-то без рук и ног учатся, а у меня лёгкая простуда». Важный зачёт по алгебре. Все три параллели стояли на ушах, поглядывая на комиссию. «А» класс был как никогда уверен в своих силах — у них был местный вундеркинд-заучка, чего волноваться? На столе снова скопилась гора листов — Осаму по классике жанра откладывает свою работу в сторону, начиная с тех, кто хочет уйти побыстрее. «Им нужнее», — думал Осаму, рисуя очередной символ. В глазах плывёт, дышать практически нечем. Последняя работа дописана, и юноша лениво притягивает свой пустой лист. Звонок — логарифмы наконец-то написаны; схемы, хоть и не такие ровные, как для одноклассников, нарисованы. До конца дня Осаму тупо существовал — абсолютно ничего не соображая, тот честно отсидел четыре пары, пока его не потянули в коридор. И снова второй корпус, те же одноклассники, только теперь Дазаю четырнадцать. — Ну что, смотрим? — взволнованно прошептала Ами, держа в руках журнал. Открыв нужный лист, все замерли — самой высокой была оценка у Тадао. Кажется, его работу юноша писал первой. — Шестьдесят баллов? Серьезно, Дазай? — возмутился тот, злостно потирая кулаки. — У него у самого сорок три, — вставил кто-то со стороны. — Ребят, мне плохо, — честно сказал тот, натягивая горло свитера выше. — Это не оправдание! — рявкнула одна из девчушек. — Это было очень подло с твоей стороны, — сказал кто-то из толпы. Дазай привык к побоям. «Если получил, значит — заслужил», — повторял он слова отца, когда удары сыпались градом на его голову. На этот раз никто никого не бил, но брошенная фраза прошила юношу насквозь. — Такие, как ты, не должны жить, — сказал Акайо, удаляясь в сопровождении небольшой толпы. Квартира встретила Дазая привычной тишиной. Родители снова где-то гуляют, но это и к лучшему. Через час Осаму, по его мнению, совершил второй самый ужасный поступок в мире — выжил. В глазах плыло, в груди больно пульсировала обида, злость на себя. «Я мог бы и лучше». С громким визгом мать набирала номер скорой, пока отец вынимал сына из петли. — Позвонки и дыхательные пути не повреждены, — сказал врач. — У него температура выше сорока одного, белок в крови практически начал свертываться. Ещё пара часов, и он бы умер или от удушья, или повреждений мозга при высокой температуре. Осаму помнил только закат — из его комнаты вечерами был чудесный вид. Он любил закаты. И это было последнее, что он мог бы помнить, но в сознание снова начали пробираться лучики солнца и, открыв глаза, он снова встретился взглядом с матерью. — Я советую вам обратиться к психотерапевту, — вдруг сказал врач, записывая что-то в мед-карте. — Вы хотите сказать, что мой сын — псих? — спросил отец с нотками угрозы. — Нет-нет, всё в целях профилактики, — заверил пожилой врач. На листах медицинской карты Дазая практически не было записей о простудах, инфекционных заболеваниях, которые часто переносили подростки — всюду и сплошь она была исписана «несчастными случаями». Дома Осаму успел ещё раз пожалеть, что выжил. — Посмотри, во что ты превратился! — воскликнула мать, указывая коротким пальцем на странгуляционную борозду. — Ты позоришь нашу семью! — добавил отец. «Я не должен жить. Я неправильный. Я ничтожный. Я неполноценный», — шептал юноша глубокой ночью. Скандалы давно стихли, но поток мыслей никуда не деть. Они съедали его заживо. Ноги и руки выкручивало, в глазах слезилось, а с губ слетало всё то же: «Я — ничтожество». На следующее утро в Осаму прилетел моток бинтов. — Скрой этот позор, — сказал отец, ретируясь на работу. Всё пошло своим чередом — постоянные пинки́ от одноклассников, новые оскорбления, просьбы списать. «Всё так, как должно быть», — думал Осаму, медленно плетясь домой. Была середина октября. Пёстрые листики кружили на ветру, знойный дождь не прекращая капал целыми днями, тучи затянули всё небо. Осаму чувствовал, что его покидают силы. Вставать по утрам было всё тяжелее — в солнечном сплетении что-то без конца тянуло, болело, кололо, не давая существовать. Когда-то его несла в школу жажда знаний, после — долг перед одноклассниками. Но сейчас Осаму не видел смысла. «Глупцы, самые настоящие глупцы ищут во всём смысл. И я в их числе», — думал Осаму, натягивая тёмно-синий пиджак. — Если нет смысла, то зачем жить? На что дана жизнь? Даже те, кто бренно таскается по миру в поиске своего смысла, уже его обрели, как смешно бы это и не звучало. Поиск — ведь тоже смысл, не так ли?». Но он не ищет. Ему перманентно всё равно. Дазаю даже всё равно, что с этим делать. Ему всё равно на просьбы одноклассников, ему всё равно на обзывательства. Ему всё равно на побои. Ему всё равно, что о тонкие запястья тушат сигареты, а под глазом расцвёл новый синяк. Ему плевать. Осаму просто существует. Зачем? Он сам не знает ответ на этот вопрос. Огромные синяки и страшные гематомы перестали сходить — на их фоне хорошо выделяются десятки белых швов. Осаму не чувствует боль. Боль — часть юноши. Они срослись, стали неразлучны. Боль — единственный смысл жизни Осаму Дазая.